Через час Женя и старый учитель поднимались по той же дорожке, на которой она недавно объяснялась с Лысиковым.
— В тайге есть все, — говорил Петр Игнатьевич. — Только умей взять. Тут один может с голоду умереть, а другой жить припеваючи. Я тайгу знаю! Моложе был — в гости к ней ходил, а пришли американцы да японцы — на защиту стал, в партизаны пошел...
Рассказ об интервенции, о партизанских делах захватил Женю. Ей представилась суровая картина тех лет: боевые схватки, обветренные, обмороженные люди, заснеженные леса, тревожные дороги и тропы, горящие мосты. В ее глазах образ старого учителя представлялся подлинно богатырским: отстаивал и высокие принципы человеческой морали и родную землю. И тут еще больше окрепло желание помочь товарищу, каким-то образом взять на себя часть и его работы, чем-то помочь и старушке жене, внести в их жизнь какую-то надежду — какую, она и сама еще не знала. Ей казалось странным, что люди живут — как дни доживают, тогда как перед ней столько надежд, она — как птица, летящая навстречу солнцу, а они сидят в ничего не ждут...
Занятая своими мыслями, она плохо слушала, а Петр Игнатьевич говорил:
— Что собираем в тайге? Не только виноград: грибы, орехи, ягоду разную, лекарственные растения. Лес — тот же санаторий. Каких тут нет лекарств! В аптеке того не найдешь...
Они свернули с дорожки и стали подниматься в гору. В вершине ключа сделали передышку.
— Вот здесь и начинается наше царство, грибное, виноградное, всякое другое: лимонник, кишмиш, выше — кедрач, а еще выше — заманиха. Ну, конечно, зверь разный: изюбр, кабан, сохатый...
В это время рядом с ними послышался шорох, кто-то шел, не соблюдая никакой осторожности. Старый учитель встал на ноги, прикрыв свою спутницу.
— Кого-то несет нелегкая? Кабан или медведь? Теперь и они приходят на эти места кормиться...
— Не пугайтесь — свои.
К ним шел Лысиков и колол Женю глазами: «Была у жены или не была?» И решив, что жена ничего еще не знает, снова окатил девушку горячим похотливым взглядом.
— Со мной — не хотела, а со стариком пошла! — шепнул он, улучив минуту. — От старика, как от козла, — ни шерсти, ни молока...
... Когда, возвращаясь, они вошли в поселок, Женя сказала:
— Петр Игнатьевич, я зайду к вам завтра, сегодня мне надо к товарищу Лысикову, вернее — к его жене.
— Дело твое.
Лысиков, опешив, остановился. Женя пошла впереди и опередила хозяина на добрых сотню шагов. Когда он вошел в калитку, девушка уже держала на руках двоих его девочек и разговаривала с женой, а затем обратилась к детям:
— А вон и папа виноград несет! Скорей растите, в тайгу с ним будете ходить, а то он один боится, зовет с собою тетю...
— Какую тетю? — спросила жена.
— Да меня, только я предпочитаю с Петром Игнатьевичем. У вас он ненадежный..
Жена опустила руки.
— Каждую осень одно и то же. Когда ты, лысый черт, перебесишься?
Лысиков поставил ведра с виноградом, Женя поднесла к нему детей.
— Вот они, Яков Фомич, ваши виноградники. Посмотрите, какие милые. Возьмите, мне пора домой.
— Да нет, я вас не отпущу, поужинайте с нами да помогите мне пристыдить этого ловеласа. И такому доверили детей воспитывать?..
— Нет, я пойду!
— Ну, выпейте хоть стакан молока. У нас своя корова... — Женщина торопливо поставила на стол стакан и наполнила молоком. — У нас и хлеб свежий. Теплый еще. Вы с хлебом. Наливайте сами — кринка рядом.
Лысиков опустил на пол детей и вышел во двор.
Женя ждала зимы, ждала перемен. Она думала, что придет зима так же, как она приходила на родине:
Так было на Смоленщине. Иное в Приморье: прошел октябрь, к концу подходил ноябрь, а зимы все не было. Стояли солнечные, удивительно спокойные дни; солнце, молодость, избыток сил пьянили Женю. С утра в ней поднималась бурная радость, потребность деятельности, движения. Эту радость она несла в школу, в класс, и дети оживали. Уроки проходили быстро, незаметно, а после уроков тянуло в лес, на берег моря. В лесу она бывала часто и все более поражалась его красотой и яркостью, то и дело повторяла некрасовские стихи:
Иногда она сгребала ворох листьев, бросалась на него и прислушивалась к лесным шорохам, вглядывалась в синеву неба. Ясность в природе создавала такую же ясность в душе.