Рудаков замолчал, и они пошли дальше. Женя шла опустив голову, а потом вскинула ее и остановилась.
— Стойте, теперь я скажу. Я говорила — не только нос утирать! А честность, Рудаков? А собранность? С этого надо начинать, понятно это вам? И этого можно добиться. Если человек расхлябанный, лгун, лицемер, от него ни в в семье, ни в государстве толку не будет. А как воспитать честность, правдивость, аккуратность — я умею! А вы не умеете.
Они посмотрели друг другу в глаза, оба виновато улыбнулись и, не говоря ни слова, пошли дальше. Дорожка постепенно сужалась, боковые тропинки слились в одну, и они пошли рядом. Жене снова бросился в глаза мальчишеский пушок на щеках Рудакова, длинные ресницы, умные глаза, доброта и теплота, которая так располагает в пользу человека.
— Понимаете, Рудаков, вы мне и нравитесь и не нравитесь. Почему вы рассуждаете, а сам еще мальчишка? Кто-то сказал: кто в юности рассуждает, тот в старости мечтает. А по-моему, мечтать надо в юности! Давайте лучше помечтаем. Что вы думаете делать летом?
— Поеду поступать в институт. На заочное отделение. Хочу на физико-математическое. А вы?
— Меня зовет подруга путешествовать по краю: ловить рыбу, ходить в лес. Надо бы домой, взглянуть, как они там. Но домой далеко. Поработаю годика три...
В дальнейшем каждый выходной день Женя ждала и не ждала Рудакова, хотела и в то же время не хотела встречи. Это было мучительное состояние неопределенности. Казалось, что они оба старательно выискивают один у другого слабые стороны, промахи, ошибки и высмеивают их с упоением. Они были один для другого то же, что коса и оселок; и после каждой встречи косы становились острее. А расставались добрыми друзьями. Примиряла поэзия.
Рудаков знал наизусть множество стихотворений, и случалось, что поток поэтических образов уносил обоих.
— Я люблю и прозу, — говорил Рудаков, — но стихи больше. В стихах иногда одна строка несет столько, что просто не охватить. Вглядываешься, а дна не видно. Как в это небо.
И он приводил ей такие строчки, строфы, целые стихотворения, и они вслушивались, вдумывались и забывали недавние размолвки.
Широкие горизонты
Весна шла в Приморье не спеша: путь не мал и не легок — перекрыт горами, забит снегами, ветры встречные и поперечные, морозы и вьюги.
В урочный час она тронулась в путь, выслала пернатых разведчиков, брызнула горицветами, но север дохнул холодом, снарядил свои снеговые фрегаты и двинулся навстречу.
Заметались на пролетных дорогах птицы, закрылись и поникли чашечки цветов, ссутулились и прикрылись белым покрывалом деревья и кустарники. Снег и холод, будто и не было весны.
Но весну назад не повернуть — весна собралась с силами и двинулась через горы и леса, шумная, многоголосая, победная. Стряхнули покрывала и распрямились деревья и кустарники, отодвинулся в укрытия снег, вновь раскрылись чашечки горицвета, каплями солнца вспыхнули восточные фиалки, лапчатки, одуванчики, калужницы; стронулись с мест и стали пробираться к северу зимовавшие в Приморье белые совы, зимняки, камчатские снегири, тихоокеанские орланы, а с юга ринулись на свои родные места жаворонки, скворцы, утки, гуси, журавли, цапли; как из дырявого сита, посыпалась различная пернатая мелочь. Волна тепла и волна жизни катились все дальше на север, все выше в горы, будоражили все живое: быстрее двигались соки в растениях, кровь в жилах, жизнь на земле, пробуждались насекомые, пели птицы.
Не петь у птиц не было сил. Легко сказать: вернуться на родину, за тридевять земель, из южной ли Африки, верховьев или низовьев Нила, Индонезии, найти родную долину, рощу, дерево, дупло, речку в кустарниках, подругу-хлопотунью, готовую порадовать полдюжиной желторотых, — кто не запоет?!
С необъяснимой тревогой встречала весну и Женя Журавина. Казалось бы, для тревоги не было причины: отношения с детьми, населением, товарищами по работе было безупречным; больше того, многие стали друзьями. Даже тетя Маня, мать Гриши, которая вначале встретила так неприветливо, училась у нее грамоте, в сынке души не чаяла.