— Ну что я могу сказать? Работаю как все. У нас все хорошо работают. Дети стараются...
— А если кто отстает? Как вы помогаете отстающим? — пришел на помощь завроно.
— Как помогаю? Сажусь рядом и помогаю. То он ко мне приходит, то я к нему. Но они же сами хотят учиться! И родители хотят, и я хочу. А если все хотят, то как же не добиться?..
— Расскажите, как вы работаете с родителями.
— С родителями? Мы просто подружились. То они у меня, то я у них. Вместе думаем, заботимся. Родители любят, когда любят их детей. Тогда они начинают любить их еще больше. А ребята у меня хорошие...
Женя снова запнулась. Она вспомнила своих ребят, вспомнила Пронина, Ковалькова, могла бы много о них рассказать, и не так легко и просто все делалось, как она теперь рассказывала. А самое главное — на уроке она пускала в ход все свои силы; в семьях вместе с родителями думала, как лучше одеть, обуть, поднять силы ребенка, как вызвать у него желание знать. И делалось так не потому, что этому учили в педучилище, а потому, что так учила жизнь. Ее заслуга была разве лишь в том, что она все силы вкладывала в работу.
— Ну, я больше не могу!.. — заявила Женя и убежала со сцены. Раздалось несколько редких хлопков, никто не был удовлетворен выступлением лучшей учительницы; больше того, всяк посчитал себя и умнее и лучше. А то, что было действительно лучшего, — большое учительское сердце, честность, любовь к детям, — этого никто на совещании не увидел.
Подруги также остались недовольны выступлением:
— Женя, ну что с тобою? Ты так хорошо выступала в училище! — сказала Соня. — Нам рассказываешь часами, а тут не могла рассказать!..
А потом она позавидовала Жене:
— А все-таки хорошо. Про тебя говорят, а про меня ни слова! А я столько делала...
Подруги замолчали. Соня припомнила подробности минувшего года: занятия в две смены, самодеятельность, хозяйственные заботы. Счастье школы, что она была крестьянской девушкой, не боялась никакой работы. И будь обстановка вдвое тяжелее, приняла бы как должное, обычное. Но у нее за всю зиму не было инспектора, никто не видел ее подлинного героизма.
Недовольный выступлением Жени, завроно предоставил слово Агнии Петровне, сидевшей в президиуме.
— У Евгении Михайловны, — сказала она, — есть чему поучиться и молодым, и нам, старым. Секрет ее успеха прост. Пожалуй, и нет секрета — просто внимательное отношение к человеку, сердечное. У нее нет равнодушия, безразличия к ребенку и к любому человеку. Она всех видит. Она начала с того, что стала прихорашивать и, можно сказать, своим сердцем отогревать своих учеников. И отогрела! Помню, пришла к ней одна девочка, сарафан до пят, волосы не причесаны, на шее крестик, личико бледное. Посмотрели бы вы на нее сейчас! Ребенок — глядеть хочется! Или мальчик Гриша. Был как сорнячок при дороге, а сейчас! Мальчик расцвел, посветлел. И мать стала другой женщиной. То не любила ребенка, а теперь души в нем не чает. Так и каждого ученика. А учеников у нее сорок! Конечно, нам надо знать и педагогику и психологию, без теории мы слепые, но прежде всего надо быть человеком, по-настоящему любить детей...
Агния Петровна перешла к работе школы с родителями и хозяйственным делам, которые, как и у всех, заставляли директора отдавать им много времени и сил.
После ее выступления объявили перерыв. Во время перерыва Жене показалось, что все от нее отвернулись, даже подруги стали как-то холоднее, точно она вдруг стала виноватой перед всеми. Ей казалось, что она станет центром внимания, а выходило наоборот. Она отошла к окну, на глазах навернулись слезы:
— Что я плохого сделала?
Вдруг она почувствовала, что кто-то берет ее под руку.
— Ну, а слезы зачем? Слезы нам не ко двору! Такая молодчина — и вдруг слезы!
Женя повернулась и увидела перед собою секретаря райкома партии Ковалева.
— Плакать не следует. Не такое сейчас время. А дело вы делаете большое. Комсомолка?
Женя утвердительно кивнула головой.
— Надо вступать в партию. Сил прибавится, и работа пойдет веселее. Сейчас все лучшие люди, патриоты, вступают в ряды партии.
— Кто меня примет, такую... плаксу...
— Это ничего. Большевики — живые люди. Ничто человеческое им не чуждо... Ну, а слезы почему?
— Не умею я выступать... Сидят все такие умные... А потом наговорили про меня, будто раздели. Теперь никто и не смотрит...