— Продолжайте работать, а я спрошу, что ему нужно, — сказала Женя и пошла навстречу солдату, и только когда уже поздно было отступать, вспомнила, что она босая, ноги в пыли, одета никак не для встречи с мужчиной. Она остановилась и не знала, куда себя девать. «Ой, ну какое безобразие! Хоть в землю провались!» Она запрыгала на одной ноге, точно уколола другую, и опустилась на траву шагах в двадцати от солдата, пряча все, что можно было спрятать.
К ней подходил Колесов. Левая рука была забинтована и поддерживалась довольно грязным платком, завязанным на шее. В правой был костыль, который по-видимому терял свою надобность.
— Здравствуйте, Женя. Насилу нашел.
— Зачем было искать? Искать незачем...
— Незачем — не искал бы. Разговор будет большой. Разрешите?
— Пусть будет лучше малый. Мне некогда.
Колесов протянул руку, Женя неохотно приняла и посмотрела в глаза, — глаза такие же умные и, кажется, виноватые.
Он опустился рядом на траву.
— Меня направила сюда Агния Петровна, — сказал Колесов. — Я прожил у нее целые сутки. Замечательная женщина! Она говорит, что вы для нее все равно что родная дочка. Так что я от вашей мамы...
— Скажите лучше: от Оли Березовской.
— Давайте поговорим и о ней.
— Нет никакого желания.
— Хорошо. Но вы должны меня выслушать. Когда я лежал в госпитале, она прислала мне письмо: «Колесов, вам теперь нужна нянька, а я для такой роли не гожусь. К тому же я полюбила другого». Можете прочитать...
— Я не читаю чужих писем.
— После ранения — вот такой, как есть, — я поехал в Смоленск. Ни дома, ни родителей. Я приехал сюда — ничего и никого. Я решил повидать вас. Просто повидать и рассказать все это, чтобы вы знали, что я получил по заслугам. Вот и все. Теперь я мог бы и возвращаться, но... у меня есть надежда... Женя, начнем с того, на чем остановились, когда, помните, так некстати я ударился в декламацию. Помните поэму об индейцах? Березовскую я никогда не любил и не уважал.
— Как же вы могли жить с человеком, не уважая человека? Какая пошлость! И это вы, Колесов? Не можете дать женщине пощечину! Рыцарь! Зато после брака такие, как вы, не скупятся... Если не рукою, то словом. Идите-ка вы своей дорогой. Желаю вам счастья.
Женя хотела подняться и уйти, но вспомнила, как она одета, и продолжала сидеть. Не собирался вставать и Колесов.
— Ну, что ж вы не идете?! Уходите! Слышите!..
Колесов стал закуривать. Видно было, что первым он не уйдет, и Женя, улучив минуту, когда он стал одной рукою зажигать спичку, зажимая коробку меж колен, вскочила на ноги и не по тропинке, а прямиком по по севам поспешила к ребятам.
Колесов остался сидеть и сидел довольно долго. Ре бята то и дело докладывали:
— Все еще сидит! Поднялся! Пошел. Пошел к нам в поселок. Это ваш знакомый?
— Да, мы вместе ехали сюда на работу.
— Он с войны?
— Да, с войны.
— Ой, Евгения Михайловна! Попросите его рассказать! Мы позовем! Хорошо?
Под вечер, когда Женя возвращалась домой, Колесов, сидевший у нее на крыльце, поднялся навстречу:
— Вы послали меня «своей дорогой», и я никуда не свернул. Все еще надеюсь, что исполнится ваше пожелание: «Желаю счастья...»
Женя внутренне улыбнулась: «Все повернул в свою пользу! И как я могла так сказать?!»
Она молча отомкнула дверь и вошла в свою квартиру. Вслед за нею вошел Колесов и сел на стул возле окна.
Женя так же молча стала наводить порядок: поправила подушку, одеяло, скатерть, а затем ушла к рукомойнику, стоявшему в углу за ситцевой занавеской, и стала мыть ноги, лицо, шею, руки.
— Молодчина вы, Женя, — начал Колесов, когда она вернулась к столу. — Агния Петровна рассказала мне, как вы жили, что делали. Таких, как вы, немного на свете. В этом я с ней согласен. Все эти годы я не забывал о вас. А та прогулка в лес, и эти несчастные индейцы стояли передо мной как на ладони. Помните, тогда вы запустили руку в мои волосы и сказали: «Ах, голова, голова! Чем ты только набита. Меньше было бы в голове, больше бы досталось сердцу». Верно, в голове у меня и то, что нужно, и то, что ненужно. Но, верьте мне, хватит для нас и того, что в сердце...
Женя молчала. В это время девочка-ученица принесла ей хлеба и кринку молока.
— Давайте ужинать. Мойте руки...
— Руку?! Это мы живо!
Колесов ушел к рукомойнику, а она стала нарезать хлеб, разливать молоко в стаканы.
Когда он вернулся к столу, Женя увидела, что тыльная сторона руки была по-прежнему грязной, и он, как школьник, попытался спрятать ее в карман, но нужно было брать хлеб, и он виновато оказал: