— Ты посмотрела бы, как они едят! Какие у них наливки! Пальчики оближешь!..
— А ты посмотрел бы, какая у них душа, как они работают! — возражала Женя.
— Работа дураков любит, — отшучивался Колесов.
Но такие размолвки возникали редко. В душе Жени бушевало настоящее большое счастье, такое огромное, что его трудно было нести. «Ах, Миляги, — думала она про своих соседей. — Много у вас вещей, а того, что есть у меня, нет у вас и не будет! У вас наливки, а у меня — солнышко! Вот тут, в груди...»
Иногда ей хотелось вбежать в дом к своим соседям, растормошить их, сделать друзьями навек, осветить своей радостью и чужую, как ей казалось, неуклюжую жизнь.
Сказка про папу
Осенью комиссия признала Колесова годным для дальнейшего несения воинской службы, но оставила здесь, в Приморском крае. Время от времени он навещал Женю, но, к ее удивлению, проводил время у Миляги: настойки соседа привлекали его больше, чем жена.
У соседа были свои планы. Колесова тянуло в город, и Миляга надеялся, что с ним уедет жена и, таким образом, место директора опять перейдет к нему: как ни мал начальник — все же начальник! Есть подчиненные и есть некоторая материальная выгода. «Рыба ищет, где глубже», — думал про себя Миляга.
— Ваше место в высшей школе, — говорил он Колесову. — Здесь вы покроетесь мохом, как и мы. Но наша песня, видимо, спета, а перед вами вся жизнь! С вашим умом, заслугами оставаться в деревне — самоубийство.
Между тем Женя с головой ушла в работу. Приехали две учительницы, почти ровесницы, только что окончившие учительский институт, и разговоры о школе, об учениках, о личной жизни заполняли все свободное время.
Милягу тревожило, что «новенькие» покоряют не только детей, но и взрослых; и как раньше копил деньги, так теперь стал копить улики против молодых учительниц и директора школы. Часто по вечерам, когда проводились различные внеклассные занятия, в квартире Миляги обсуждались ошибки Журавиной и ее помощниц. Казалось, чем светлее становилось в школе, тем темнее на душе у Миляги. Теперь чаще, чем прежде, он приглашал к себе наиболее влиятельных родителей, жаловался на несправедливость: его, человека, создавшего школу, хорошего хозяйственника, опытного педагога, оттеснили на задний план, а на первый поставили какую-то девчонку, которая завалит школу. Конечно, в конце концов справедливость свое слово скажет, но дети пострадают, а этого не поправишь.
Между тем дела в школе шли неплохо. Молодые учительницы поспевали везде: на свои участки как агитаторы, на колхозные собрания, в поле на работу, на кружковые занятия; организовали тимуровские команды и увлеклись их работой, точно и сами стали тимуровцами. Готовясь к урокам, они обсуждали, что делать с отстающими, какие внеклассные и внешкольные работы стоят на очереди и как их провести. И через месяц-полтора их аудитория — в пятых — седьмых классах было сто семьдесят учеников — была настолько хорошо изучена, что при подготовке к урокам учитывались знания и способности каждого ученика; и ученики, как растения после дождя, ожили и воспрянули; учеба становилась интересной, а еще интереснее всевозможные внеклассные занятия.
С середины зимы большой помехой в работе учительниц стали посетители: сельская молодежь, изредка — геологи, работавшие по соседству. Гости обычно не торопились и готовы были сидеть до утра; хозяйки вначале церемонились, а затем стали выпроваживать за дверь, иногда вовсе не пускали через порог:
— Нам некогда. Нужно готовиться к урокам.
Но бывало и так, что кто-нибудь задерживался допоздна; случалось, что они пели и плясали. Это было время, когда с фронта приходили радостные вести, салюты раскатывались по стране торжествующим громом, а песни, казалось, пели сами себя, люди лишь подпевали. Скоро, однако, эта радость оказалась отравленной: поползли слухи о недостойном поведении молодых учительниц. В конце марта из города приехал инспектор.
Инспектор Маслюк, мужчина крупного роста и представительной наружности, к тонкостям педагогического процесса относился с полным равнодушием, зато с большим подъемом инспектировал хозяйственную деятельность школ и разбирал жалобы; и чем грязнее была жалоба, тем с большим удовольствием он принимался за работу и, смакуя подробности, отнюдь не спешил с завершением дела.
По приезде в школу он прежде всего решал два вопроса — где будет жить и где питаться — и приступал к работе только после того, как «замаривал червячка».
— Приехал, понимаешь, проверить вашу школу, — говорил он Журавиной. — Вот отдохну, и начнем. Где бы у вас «заморить червячка» и часок всхрапнуть.