— Катя, ну как тебе не стыдно?! Посмотри, что ты сделала с квартирой?
— Ничего... Погуляла в городе, теперь с охотки наведешь и порядок.
— Ты так думаешь?
— Ты испортила мне жизнь, теперь — помогай.
— Я? Испортила?! Каким образом, Катя?
— Ты потащила меня сюда, на край света; ты второй раз перетянула меня в свою школу... Ты... ты партийная... взялась строить счастливую жизнь. Где она — счастливая жизнь?
— Катя! Ты совсем опустилась. Ты лежишь и ждешь, что тебе поднесут ее на блюде. Не жди, никто не поднесет. Изволь трудиться сама.
— Опустилась? Вот и поднимай... мой культурный уровень. Ты обязана...
Женя села на стул. К ней подошла Наташа и, чувствуя недоброе, втиснулась между колен и стала насупившись глядеть на тетю Катю. Вбежал Павлик и принялся тормошить мать:
— Мамка, кушать! Слышишь, мамка...
Женя поняла, что ей предстоит заняться приготовлением пищи, добывать растопку, идти за водой, в колхоз за продуктами — целый частокол маленьких, нудных и в то же время неотложных, неотвратимых дел. А жизнь так широка, такие захватывающие, волнующие проблемы стоят перед миром, такие большие творятся дела! Почему же она прикована к этим мелочам? Нет, она отдала им богатую дань. Теперь она может делать больше и лучше.
Две женщины сидели одна против другой, смотрели друг другу в глаза, две души — два мира: один — минуту назад залитый светом и радостью, другой — заполненный сырым холодным туманом.
Женщины молчали, но глаза говорили, говорили горячо страстно и отлично понимая друг друга. Это был поединок, и никто не хотел отступать.
Молчание длилось долго. Молчали матери, молчали недоумевающие дети. Наташа опомнилась первая, взяла мальчика за руку и повела показывать свои сокровища, какие она привезла из города.
Наконец Женя сказала:
— Катя, так жить нельзя. Тебе надо становиться на собственные ноги. Я послужила тебе достаточно.
Она прошла в свою комнату, переоделась и затем принялась готовить обед и заодно ужин. Катя легла на кровать и отвернулась к стене.
Ночью, уложив девочку, Женя решила написать Рудакову.
Она писала:
«Николай Ильич!
Не удивляйтесь! Сегодня расстались и сегодня же пишу это письмо. Хочу, чтобы оно застало Вас во Владивостоке. В том, что я пишу, виновата моя доченька. У нас вошло в привычку, что перед сном я рассказываю ей какую-нибудь сказочку, часто по ее заказу. Сегодня она потребовала: «Расскажи сказку про папу!» Требование законное: про козлят, про зайцев рассказываешь; почему не расскажешь про папу? Другим детям рассказывают если не сказки, то интересные были. А ей, бедной, похвалиться нечем: папу своего мы прогнали, когда Наташе был всего один месяц. Доченька ждала, и я, что бывает часто, стала сочинять: придумала ей «папу» и поместила его на далекой заставе. Сказочка короткая и, как обычно, начинается словами: «За горами, за морями живет наш папа...» Девочка уснула, а я сижу вот и думаю. Ведь сказочку придется повторять, пока «по нашей воле» папа «не умрет», совершая свой последний подвиг. Мы будем возвеличивать его, насколько позволит фантазия...
Николай Ильич! Дело, конечно, не в сказке, а в большой правде. Ребенку нужен отец и, конечно, такой, чтобы о нем можно было рассказывать с гордостью. Воспитывая ребенка, мы наполняем его собою. Но если нет родителей или одного из них, если мы опустели и опустились, кто же и чем наполнит?
Нам с Наташей «на папу не повезло». Я прогнала его как нечестного человека, и мне в конце концов стало легко. Я не представляю себе, как можно жить с человеком, вообще — жить, если совесть отягчена грузом пошлости, больших или малых неправд, совершенных тобою или твоим спутником. Идти через жизнь можно только с чистой совестью, сознавая свое право смотреть всем в глаза и всем говорить правду. И как бы счастливы были дети, как бы легко было воспитывать их, если бы мы, матери и учителя, указывая на отца, могли повторять «будь таким, как он», могли бы рассказывать про их доблесть — в бою ли, в труде, в быту, потому что и быт, наша будничная жизнь — какое она широкое поле для подвига, для доблести.
Почему я пишу об этом Вам? Я не забыла наш спор о воспитании человека большой воли, больших планов, большевика типа «старой гвардии». Вы были этим озабочены, но не знали, как решить эту задачу, как к ней приступиться. Не знала и я. Теперь мне кажется, что нужно начинать с воспитания родителей, нужно в полной мере использовать героизм нашего народа. Наше время представляется мне настолько величественным, героическим, что для воспитания людей больших планов, смелой мечты и славных дел — самые широкие возможности, каких никогда и нигде еще не было. Весь вопрос в том, как включить детей в планы и мечты народа, захватить пафосом борьбы и труда. Ведь стоит только осознать величие эпохи, роль народа в решении мировых проблем, как поднимется богатырское чувство. И если невозможно рассказать сказку «про нашего папу», то сколько их можно рассказать про наш народ, про его лучших сынов. Когда подрастет моя доченька, какие «сказки» я будут рассказывать! А про народ и сказок всех не расскажешь и песен всех не пропоешь — так велики его дела...»