Зиновьев медленно опустился в кресло, пробормотал:
— Вчера Володарского, позавчера Нахимсона, сегодня Урицкого… — И вдруг взвизгнул: — Кого следующего? Меня? Я вас спрашиваю, товарищ Бокий! Может, сегодня ночью начнется резня, может, всем нам осталось жить несколько часов? Что вы на меня смотрите? Надо что-то делать, что-то делать и не смотреть такими невинными уже глазами!..
— Мы ведем расследование, выявляем связи, привели в боевую готовность все преданные революции воинские части. Пока нет никаких данных, что готовится крупная акция против соввласти…
— Нет данных… У вас, видите ли, нет данных! А были у вас данные, что будет убит товарищ Урицкий? А Володарский? А все остальные? Я требую усилить охрану Смольного! Поставить пушки и пулеметы, окружить плотным кольцом латышских стрелков…
— Я уже отдал соответствующие распоряжения, — произнес Бокий сквозь зубы. — Мышь не проскочит. Разрешите идти и выполнять свои функции… если у вас нет других распоряжений.
— Идите, — махнул рукой Зиновьев и вытер платком квадратное лицо.
Ночью из Москвы пришла телеграмма о покушении на Ленина. В телеграмме было сказано, что рана смертельна.
В Смольном срочно собрались ответственные руководители Северной коммуны.
— Это конец… Это конец… — бормотал Зиновьев помертвелыми губами, вглядываясь в лица людей, собравшихся в его кабинете, точно отыскивая среди них убийцу, на сей раз уже своего собственного.
Все знали о патологической трусости Зиновьева, трусости, о которой ходили анекдоты и крылатые выражения вроде того: «Опасность миновала, товарищи! Будем же опять такими же смелыми, как товарищ Зиновьев!» Все знали, что Григорию Евсеевичу нужно время, чтобы прийти в себя, а главное — нужен человек, способный в такие минуты произнести решительные слова и тем самым вернуть главе «Северной коммуны» хотя бы часть самообладания.
Таким человеком оказался Глеб Бокий.
— Нам нужны решительные ответные меры, — заговорил тот в напряженной тишине глухим голосом. — Вспомните французскую революцию! Вспомните беспощадный террор якобинцев! Беспощадный террор против всех врагов революции — вот что может спасти нас в настоящий исторический момент. Нам нужен якобинский террор!
— Да! — вскрикнул Зиновьев, брызнув слюной и клонясь вперед широким телом, точно очнувшись от беспамятства, заглушая криком страх и распаляя ненависть. — Нам нужен красный террор! Да, именно красный! Красный от ненависти и крови! Нам нужны гильотины на каждой площади, на каждом перекрестке. Чтобы ужас объял наших врагов… Как в библейские времена! Всех бывших офицеров, юнкеров, купцов, попов и прочих, и прочих… — всех, одним словом, взять в заложники! Всех расстреливать без суда и следствия! Всех! — Он захлебнулся своей ненавистью, вытер рот дрожащей рукой и тяжело плюхнулся в кресло.
Все понимали, что если не принять ответных и решительных мер, гибель неизбежна как для советской власти, так и для каждого из них, эту власть представляющих не в теории, а вполне реально. Следовательно, и ответные действия должны быть реальными. И все сразу же оживились, заговорили, посыпались практические предложения.
— Надо уже п`гочесать частым г`гъебнем все цент`гальные квайгталы…
— Ерунда! Надо хватать на улицах всех подряд!
— Ну, положим, не всех, — послышался чей-то решительный голос. И далее еще громче и увереннее: — А то и своих пегестгеляем.
— Стрельять нужна фсех, — врезался в разноголосицу голос с прибалтийским акцентом. — И ефрееф тоже.
Все сидящие уставились на большеголового человека с мягкими светлыми волосами, с льдистыми маленькими глазами, коротким носом и тяжелой челюстью. И человек этот, ничуть не смутившись, повторил еще раз:
— Да, фсех! И ефрееф тоже. Каннегисер — ефрей? Ефрей! Из этот факт делать прафильны фыфод.
Снова ожил Зиновьев. Он поднялся, опираясь кулаками в стол, оглядел собравшихся — и все замолчали. Заговорил поначалу хрипло, продавливая слова сквозь зубы непослушным языком, но постепенно голос его крепчал, произнося те единственные слова, которые все от него ждали:
— За каждую каплю крови наших товарищей — море крови наших врагов! За каждую загубленную бесценную жизнь революционера-большевика — тысячи жизней царских офицеров, генералов, сановников, жандармов, попов, буржуев и их прихвостней! И евреев, если окажутся вовлеченными в заговор против соввласти. Да! Вы предлагаете красный террор? Пусть будет «Красный террор»! Смерть врагам революции! — Потряс в воздухе кулаками, облизал узкие губы. И уже вполне деловым тоном: — Проскрипционные списки — ко мне на стол через два часа. И всех — к стенке! — Не удержался, взвизгнул: — К стенке! К стенке! Всех! Все-ех! Девять десятых России — к стенке! Остальных построить в колонны и… марш-маррршшш!