Володя забился в расщелину и дрожал от пронизывающего до костей холода, пока потоки воды и грязи водопадом не стали заливать убежище. В любой момент юношу могло унести потоком в пропасть.
Медлить нельзя.
Чудом цепляясь за редкие кустарники, проросшие на каменистых уступах, Володя продвигался в сторону грота, зияющего в нескольких сотнях метров от него. Если бы кто-то сказал ему неделей ранее, что он будет карабкаться по горным цепям в грозу, не питаясь и не спав несколько дней, он бы ни за что не поверил в это. Вообще, трудно представить человека, способного пережить нечто подобное. Значит ли это, что Володя должен погибнуть?
Инстинкт самосохранения превзошел все знания, которые имел о нем Володя. Из последних сил он вцепился в уступ грота, подтянулся и забрался внутрь.
Лежа на ледяной платформе из базальта и гранита, юноша быстро дышал, легкие в спазмах хватали воздух, а отупленный от холода разум старался оставаться в сознании. Не то от озноба, не то от порывов ветра и селевых потоков, пол пещеры будто подрагивал. Вибрации были едва ощутимы, и Володя списал их на адскую усталость. Со сводов нерукотворной пещеры стекали ручьи дождевой воды, заливая лицо и глаза, помогая тем самым парню не отключится.
В нос ударила кисловатая вонь. Воздух переполняли гниль и резкие, но сладковатые, почти приторные зловония аммиака. Тошнотворные запахи плесени и опрелости вывернули Володю наизнанку, и его тут же стошнило. Стараясь не дышать, он прикрыл нос и с трудом отполз к краю пещеры, где та обрывалась всего в нескольких сантиметрах.
Когда глаза привыкли к темноте, а обоняние — к смраду, перед глазами открылась широкая галерея. Высокие своды терялись в узких, узорчатых породах гнейса и кварца. По стенам стекали ручейки воды, от чего те переливались перламутром. А в глубине, метрах в пятнадцати чернела риолитовая глыба.
Он невольно забыл о зловониях, отвращение и смертельная усталость сменились изумлением. Юноша поднялся на ноги и заковылял к глыбе, придерживаясь о шероховатые стены, чтобы не упасть от бессилия.
Володя не мог поверить своим глазам. Да, еще несколько дней назад он с таким же рвением отрицал истории о монстрах, но то, что он видел сейчас, просто не могло существовать. Черная глыба, похожая на огромный сгусток затвердевшей смолы, представляла собой гигантский вал, медленно вращающийся среди двух сталактитовых столбов. Четыре чаши, будто подвешенные на этом практически идеально ровном круге, некогда были обычными каменистыми образованиями, но ручьи воды, стекающие с потолков, сделали их жерновами, которые наполнялись водой и медленно, практически незаметно для глаза, вращали исполинский вал.
Под ним — базальтовая плита с глубокими, многовековыми отметинами, которые оставили на ней колоссальные чаши в своем вечном, безостановочном вращении.
По углам галереи разбросаны кости животных, коренья, перья птиц, из-под груды почерневших останков виднелись искореженные консервные банки и этикетки конфет, а под жёрновом — початки кукурузы и размокшие колосья пшеницы. Той самой, что была отравлена Алимом после набегов алмасты на его ферму.
Той самой, что стала причиной их вымирания.
Володя с сожалением обнаружил в нескольких метрах от мельницы два небольших комка шерсти, которые когда-то были живыми детенышами. Они погибли от яда, пропитавшего злаки, которые чудовища мололи в нерукотворных жерновах.
Больше здесь нечего было смотреть. Даже находиться здесь было невыносимо. Это не было святилищем. Не было убежищем. Это был склеп, и Володя решил покинуть его как можно скорее. Пусть ветры и воды Бенойя размозжат его о скалы, только лишь бы не находиться среди трупов величайшего открытия, которое совершил Володя волею судьбы.
Он повернулся к выходу, а там, в неясных очертаниях грота стоял зверь. Он наблюдал за Володей пристально и даже алчно. Его оскал и раскосые, дикие глаза вселили в юношу оцепенение и кошмар. Оно готовилось атаковать. Оно готово было защищать то малое напоминание, что осталось от потомства. Оно было в ярости.
Жернова мололи медленно, но никогда не прекращали своего движения. Как бы Володя не старался исправить судьбу, избежать участи, какой бы путь он не выбрал тем роковым вечером — он все равно оказался на самом краю гибели. Терять было нечего. Всех, кого он любил, он потерял. Одиночество стало для него за эти недолгие несколько дней единственным вариантом жизни, который он смиренно принял и осознал.