— Этот выкидыш Рунара силен, — уставилась королева на Лизарда, глядя сквозь него. — Управлять струями времени мог только один человек, которого я знала, — король Вермунд Златоокий.
— Златоокий… — растерянно повторил прионс. — Я вспомнил — у простолюдина были пестрые глаза — ярко-синий и светло-золотистый, как мед, или солнечный камень…
— Синий и золотой! — прошептала Элмера. — Ярко-синие глаза Чарлага, которые за прошедшие века стали бледно-голубыми, показывая, как истощилась в нас его могучая темная яджу… И золотые очи Вермунда… которых я не встречала за это время ни разу… Кто мать этого ублюдка! Где она?
— Насколько я понял, он сирота… приемыш кузнеца… — залепетал Лизард, даже не помышляя встать с колен, так пугала его эта почти незнакомая женщина. — И еще… я забыл сказать… я не уверен, важно ли это, но только канги у него был немного другим…
— Каким другим? — прошипела Элмера, резко подавшись вперед, от чего ее груди с красными сосками запрыгали перед лицом прионса. — Каким другим?!
— Ээ, выпуклым, черно-багровым, ярким… гораздо ярче, чем у меня… или даже у вас, ваше величество. И еще — этот канги был двойным… Двуспиральным…
Королева застыла. И сидела так несколько минут, щелкая суставами пальцев. Лизард никогда не замечал у матери такой неприятной привычки.
— Пестрые глаза. Двойной канги. Ублюдок несет в себе две струи крови генуса Сарэй, — глядя перед собой бормотала Элмера. — Кровь Вермунда и кровь Чарлага. И потому сила его со временем может стать безмерной. Значит, девка, которую покрыл Рунар, была из ветви Вермунда. — Она тяжело задышала. — А ведь я вычистила всю поросль батюшки и дядюшки. Всех ублюдков, законных и внебрачных, и даже брюхатых потаскух сожгла.
Лизарду казалось, что королева бредит. Он напрягся, внимательно разглядывая ее подергивающееся лицо, щелкающие пальцы. Мать помешалась, — мелькнула догадка, — а он трясется и лижет ей ноги, как заразная хусра, приговоренная к смерти. Чуть не обоссался. А мать просто напросто сошла с ума!
Понемногу приходя в себя и обретая уверенность, прионс поднялся с колен и сел в кресло, продолжая наблюдать за королевой. — Матушка, все, о чем вы говорите — это дела давно минувших дней. Наши пращуры Чарлаг и Вермунд жили полтысячи лет назад. — Он говорил медленно, как говорят с душевнобольными. Элмера молчала, исподлобья глядя на сына, но, ему опять казалось, что смотрит она сквозь него, не видя и не слыша. Подпустив в голос умиротворяющих ноток, Лизард продолжал: — В те давние времена, матушка, бешеного короля Чарлага, помешанного на поклонении тьме и пожиравшего младенцев, победила его чистая прекрасная дочь — королева Маф.
С невольным уважением Лизард бросил взгляд на огромный портрет великой воительницы, воссозданный по сохранившимся фрескам, знаменитым живописцем Феодором. — Вы так похожи на нее…
— Естественно, сынок. — Растянув губы в ласковой улыбке, королева пристально смотрела на него бледными гадючьими глазами. — Как же можно быть не похожей на саму себя.
Лизард заерзал, ища выход, — здесь срочно нужен Скаах, он решит вопрос. Мать надо немедленно изолировать и интенсивно лечить… Или просто изолировать? Он невольно задумался, как поступить, и в этот момент его мысли прервал странный скрипучий голос, заставивший его вздрогнуть.
— И вот чем я становлюсь без свежей крови, наполненной жизнью и сиянием молодости… — Элмера медленно провела ладонью от темени до подбородка. Сверху вниз. Ее голова затряслась. Блестящие пышные локоны тускнели, опадали, оголяя проплешины розовато-серого скальпа. Вместо голубых глаз матери на Лизарда смотрели белесые старушечьи глаза под складчатыми веками. Гладкое тело превращалось в морщинистую изжеванную временем плоть. А все еще молодая ладонь продолжала движение вдоль стремительно меняющегося тела. Сверху вниз.
Лизард в ужасе уставился на существо, сидящее напротив, не в силах осознать происходящее. Перед ним предстала дряхлая старуха с грязно-серой, слоями свисающей кожей и сморщенными грудями. Лизарда передернуло от гадливости и страха. Длинным желтым языком старуха облизала впавший беззубый рот и вдруг мелко захихикала. — Я твоя мать и твой пращур — невинная и обожаемая чернью Маф! — прокаркала старуха. — Поди ко мне, сынок, я тебя поцелую, дитя мое.
Породившее его существо протянуло к нему дряблые костлявые руки с длинными желтыми ногтями, и Лизард шарахнулся в сторону, лишь бы не дать им прикоснуться к себе. Даже к своему камзолу.