– Так и сказал: найдёт на меня управу? – спросил Саша, чувствуя, как в груди ворочается что-то тяжёлое, мешая дышать.
– Так и сказал, мин херц! – услужливо подтвердил Федька. – А уж зенки как на меня пялил! Я подумал, ударить хочет.
– Мало, что ли, ему было? – Саша медленно закипал злобой.
– Смутьян он, мин херц, его бы плетью выпороть для острастки, чтоб живого места не осталось. Глядишь, другим урок будет, побоятся лишний раз рот открыть! – Федька, ворочая цыганскими глазами, вливал по капле яд в душу барина, потихоньку прибирая его к рукам.
– Надо, чтоб у него проступков было много, тогда и наказать можно для острастки, – сказал Саша.
– А вот об этом, мин херц, не волнуйся, – синеватые белки ярко сверкнули, – грехи у него будут!
В поместье наступили тяжёлые времена. Барин, действительно, сократил штат челяди, поэтому работы у дворовых стало невпроворот. Например, из четырнадцати конюхов оставил только семерых, вдвое сократил количество скотников, отправил в деревню почти всех певцов и музыкантов, решил, что достаточно будет одной чёрной кухарки; горничных Арину и Грушу с трудом отвоевала Пульхерия. Дворовым кроме выполнения своих обязанностей теперь приходилось помогать друг другу. Дунька помогала кухарить тёте Груне, конюхи – скотникам, их труды были тяжкими, охотники да лакеи работали в оранжерее, сапожник и башмачник частенько были на псарне, Ванька помогал всем: руки у него были золотые. Только кузнецов не тронул барин, Гаврила и трое его подручных по-прежнему были вместе, имея возможность брать надомную работу.
Пульхерия чувствовала себя узницей в собственном доме: несмотря на то что она была для дворовых полновластной хозяйкой, сама не могла шагу ступить без надзора. Епифан по-прежнему следовал за ней везде по приказу барина. Жить так становилось невыносимо, строптивая девушка ежедневно думала о побеге, но не видела ни единого способа даже ускользнуть от цепного пса своего мужа, а уж тем более – из поместья. Ей нестерпимо хотелось связаться с Иваном, но она боялась неосмотрительным поступком навлечь на него барский гнев.
– Александр Андреевич, – как-то обратилась она к мужу, – сегодня суббота, нужно бы поздравить дворовых с именинами.
– Зачем ещё? – недовольно буркнул барин.
– Матушка так всегда делала. Слуги благодарны за заботу, за внимание и будут лучше выполнять свои обязанности.
– Я содержание им урезал, а ты предлагаешь подарки дарить! – возмутился Саша. – Где ж тут экономия будет?!
– Можно немудрящее что-то подарить, а людям приятно будет, о вас станут хорошо отзываться, уважать пуще прежнего! Не только кнут, но и пряник нужен истинному барину! – настаивала Пульхерия. – Да и не такие большие расходы, вы же, почитай, половину челяди в деревни отправили.
– А ты меня не учи, что мне нужно! – недовольно сказал Саша.
– Я ведь почти ни о чём не прошу, – продолжала усовещивать его жена. – Выполните моё желание, пожалуйста, Александр Андреевич!
– Ну ладно, – буркнул барин. – У кого там именины.
– Вот список, – протянула она листок.
– Гляжу, ты уж подготовилась. Так, Михей псарь, Глафира – это кто?
– В оранжерее она за цветами ухаживает.
– А! Арина, плотник Иван, конюх Иван, Фёдор… Это какой Фёдор?
– Ваш камердинер, Александр Андреевич, у него именины были тридцатого ноября.
– А мне не сказал, мерзавец! – ухмыльнулся Саша. – А подарки где я тебе возьму?!
– Я всё приготовила: девушкам – ленты, парням – пояса праздничные, Михею – новую шапку, Фёдору – табакерку, и всем по калачу. Ничего затратного. Вы всё сами подарите, я побуду у себя, – сказав так, Пульхерия повернулась и пошла к выходу из столовой, втайне надеясь, что план сработает и сейчас её окликнут. Так и вышло.
– Нет, погоди! – остановил жену Александр. – Вместе подарим, слова же надо какие-то сказать. Ты и скажешь.
– Хорошо, – послушно отозвалась девушка.
– Неси подарки да прикажи Миньке всех позвать.
Поздравление именинников, затеянное Пульхерией, действительно, было при Елизавете Владимировне, она не скупилась на добрые слова и жаловала своих людей не только подарками, но и денежкой. Но девушка преследовала свою цель – ей нужно было передать письмо любимому, не вызывая никаких подозрений у зоркого супруга. Пульхерия зашила записку в пояс и надеялась, что Ваня найдёт её. «Милый мой Ванечка! – написала она. – Судьба не дозволила нам бежать, как мы с тобой порешили. Но я не оставила мыслей о побеге, напротив, желание моё возросло: жизнь в поместье становится невыносимой! Давай мыслить, как осуществить нашу мечту. Пиши ответ и спрячь его в оранжерее, там по правую руку горшки с апельсиновыми деревьями, за которыми я ухаживаю. Закопай в самое крайнее. Твоя П.»