– Лежи! – испуганно воскликнул Савка. – Не шевелись, а то вовек не заживёт!
Дрова в печи потрескивали, ему было тепло и очень уютно, спину саднило, но если не шевелиться, то терпеть можно, поэтому Ванька устроил голову поудобнее и опять провалился в забытье.
Снова он очнулся от боли. Кто-то немилосердно ткнул его в израненную спину. Иван застонал и приоткрыл глаза: прямо перед ним были две пары мужских ног.
– Смотри-ка, жив! – раздался голос барина.
– Мин херц, эти твари живучие, как черти! Вольный человек давно бы Богу душу отдал, а эти! – его опять ткнули.
– Ну что, пёс, понял, где твоё место? – Ванька почёл за благо притвориться бесчувственным, глаза не открыл и не пошевелился.
– Ладно, жив – и хорошо, у меня на него ещё планы, – сказал барин. – Пойдём отсюда, смердит, как в *…пе у дьявола!
Когда они ушли, из-за печки выполз Савка.
– Как ты, Ваня? Больно тебе? – прошептал он. – У, ироды, креста на них нет! – погрозил он кулаком.
Ване стало смешно, он даже хмыкнул пару раз:
– Ты, гляжу, осмелел, таракан запечный…
– Ванятка, ты прости меня! – присел мальчишка рядышком, заглядывая другу в глаза.
– За что?
– Да ведь ежели б ты за меня наказание не принял, на две дюжины плетей бы меньше получил, – в голосе Савки зазвенели слёзы.
– Эх, Савва… это всё равно… барин взъелся на меня… всё равно бы сотню отмерил… не переживай попусту.
– В другой раз так не делай, я сам всё стерплю! – храбро сказал отрок.
– Хорошо, – покладисто согласился Иван. – Сам так сам.
Их солидную мужскую беседу прервала открывшаяся дверь: в барак зашли Дунька и бабка Мирониха.
– Что, сынок, очнулся, мой болезный? – лаково запела старушка. – Славный мой, сейчас потерпишь немного, а я тебе отварчику принесла. Дуня, напои его!
Ласковые девичьи руки поднесли чашу с отваром и заставили выпить всё, как больной ни сопротивлялся едкой горечи. Желудок его жалобно заурчал.
– О! – обрадовалась бабка. – Живот еды требует! Это дело у нас на поправку поворотило! Сейчас мы с Дуней раны твои посмотрим, а потом поешь – и спать.
Она откинула ворох тёплого мягкого тряпья, которым был укрыт парень, бережно и ловко стала снимать повязки и проверять, не гноятся ли раны.
– Дуня, видишь, сукровица сочится, надо просушить да снова мазью намазать, она и лечит, и боль утоляет.
Девушка принялась за дело. Пальчики её еле касались обнажённой кровоточащей плоти, но даже от этих невесомых прикосновений Ивана передёргивало, он скрипел зубами и еле сдерживался, чтоб не закричать.
– А ты покричи, покричи, милок, – усовещивала его бабка. – Чай все свои!
Пока Дуня занималась спиной, Мирониха размотала повязку на руке и осмотрела ожог. Ванька скосил глаза и увидел багровые, чёрные по краям от сожжённой плоти буквы в круге – А и З.
– Вырежу! – в бессильной злобе прошептал он.
– И вырежи! – согласилась бабка, смазывая и вновь забинтовывая ожог. – Вырежи! А барин тебе новые буквицы поставит, только не на плече, а уже на лбу! – сухая ладошка легонько стукнула его по лбу. – Уразумей, сынок, напролом идти – погибнешь. Терпи.
– Устал я, бабушка, терпеть, – тихо сказал парень. – Ты вон всю жизнь терпишь – и что тебе за это? Матушка моя терпела и мне велела, а у меня моченьки уже нет!
Бабка внимательно посмотрела на него:
– Знаешь, как охотники птиц ловят? Заприметят гнездо с яйцами и похаживают к нему терпеливо, следят, как птенцы растут, пёрышками покрываются. И вот когда слётки уже готовы, ждут, когда мать из гнезда улетит. Тогда они тут как тут: заберут птенчиков и на продажу несут… Никто мать не пугает, пока она в гнезде сидит, втихаря приходят. Уразумел ли, о чём я?
– Вроде уразумел, – ответил парень.
– Вроде Володи на манер Петра, – улыбнулась бабка. – Дуня, накорми его бульоном, да горшок какой поганый найди для отхожих надобностей, а то наш богатырь по нужде захочет, а до дверей не дойдёт.
Иван почувствовал, что краснеет, да и девушка смущённо хихикнула.
– Ну, я пошла, пока меня не хватились, а ты, девка, хозявствуй, – Мирониха тяжело поднялась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Иван встал на третий день после порки. Ему, деятельному и подвижному, было нестерпимо лежать пластом, да более того, справлять нужду в горшок, выносить который за ним должен кто-то другой. Этим другим был Савка, и он ни разу не пожаловался, но для Вани это не играло никакой роли.
Почувствовав утром, что ему нужно в отхожее место, он откинул одеяла и, опершись на согнутые в локтях руки, начал потихоньку подниматься. Раны сразу же отозвались болью, но, к удивлению Ивана, вполне терпимой, а не такой, которая мутила сознание и лишала человеческого достоинства. Спустив ноги с лавки, сел и замер: подкатила дурнота и головокружение. Посидел, нащупал ступнями опорки, упрямо мотнув головой и прошептав: «Врёшь, не возьмёшь!» – парень стал на ноги. Его повело в сторону, но, к счастью, стена была рядом и он смог ухватиться за какой-то гвоздь, удержать равновесие и не рухнуть обратно. Головокружение стало ещё сильнее, но Иван решительно сделал один шаг, потом другой и потихоньку дошёл до выхода. Остановился, справляясь с очередным приступом тошноты, протянул руку вперёд, и тут дверь резко открылась: на пороге стоял Савка. Ваня, предельно сосредоточенный на себе и своих ощущениях, даже испугался внезапному явлению и вскрикнул. Не меньше оторопел и Савва, увидев в дверях бледное, всклокоченное, немощное привидение. Впрочем, он тут же справился с испугом, поднырнул под руку Ивана и поддержал его, заставив опереться на плечо.