Иван молчал, рискуя взбесить его. «Хотя что мне терять? – отрешённо подумал. – Хуже, чем сейчас, уж и быть не может».
– Дозвольте спросить?
– Разрешаю!
– Сколь долго?
– Быть идеальным? Ну, это как я захочу… как решу, что достаточно, так вольная твоя. Согласен?
Иван невесело улыбнулся:
– Разве у меня есть выбор? Согласен, барин.
– И вот первое поручение: о нашем разговоре никому. Ни полслова, ни ползвука. Иначе…
– Я понял, ваша милость. Можно идти? Голова кружится, боюсь упасть…
– Иди, иди, – милостиво разрешил Саша.
Иван вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и остановился. Как усмирить пламя, бушевавшее в груди? Как изгнать эти мысли, которые отныне будут грызть мозг, будто ненасытные личинки? Он попытался сглотнуть – тщетно: комок, вставший поперёк горла и мешавший дышать, стоял недвижимо. Парень почувствовал, что сил нет даже, чтобы сделать шаг, колени подогнулись, и он упал в обморок.
Минуло шесть суток, данных милостивым барином Ивану на то, чтобы он оклемался; и парень, действительно, заботами Савки, Дуньки, да и вообще всех, кого не устрашило субботнее зрелище, чувствовал себя если не выздоровевшим, то хотя бы не больным. Каждое движение доставляло страдание, не до конца затянувшиеся раны постоянно лопались и требовали ухода, но по сравнению с муками, что он перенёс у столба, это и за боль-то можно было не считать.
Настало время январских ярмарок, да и любимое барское развлечение – зимняя охота – набирало силу, поэтому забот у конюхов было хоть отбавляй, ни минутки отдыхать не приходилось. Остались все обычные ежедневные работы: кормление, поение, чистка лошадей, отбивка денников, чистка конюшни, уборка прилегающей территории, стирка потников, попон. Более внимательно нужно было наблюдать за конями, за отоплением конюшни. К этому добавилась уборка снега, который, словно опомнившись, начал валить валом, уход за упряжью, санями да повозками. Дел было невпроворот. К вечеру Иван буквально валился с ног, но, сцепив зубы, заставлял себя ложиться последним, ещё помогая кухаркам в их постоянном неблагодарном труде.
Савка потихоньку набирался опыта, хотя пока его работу приходилось проверять.
– Ты пойми, дурень, – втолковывал ему Ваня. – Чистим лошадь мы не для красоты! Кожа очень важна и для людей, и для лошадей!
– Кожа? – фыркал мальчишка.
– Да, кожа! Она и от повреждений организм защищает, и заразу не допускает, и от перегрева или переохлаждения спасает! Разумеешь ли? Здоровье лошади напрямую зависит от правильной и тщательной чистки, от того, ПОЧИСТИЛ ты её на самом деле или только смахнул пыль и опилки! Отбивка. Ну, тут и сказать-то нечего. Плохо отбитый денник – это мокрецы в лучшем случае или болезни дыхания из-за вредных испарений – в худшем. А кто расплачиваться будет, если конь захворает? А?
– Тот, кто чистит, – вздыхал Савка.
– Именно. Думаю, тут штрафом не отделаешься, да и денежка есть ли у тебя? – пряча улыбку, поинтересовался Ваня.
– Откуда… – загрустил Савва.
– Ну, тогда исход один, как у евреев из Египта, – розги!
Отрок вскинул взгляд на друга и увидел, что тот смеётся.
– Да ну тебя, Ванятка, – он явно обиделся на подначку: мысль о наказании розгами по-прежнему доводила его до тряски. Но Иван редко подшучивал над мальчишкой, он вообще сейчас почти не шутил, всё больше думал, и думы его были тяжёлые. Две седмицы он работал, постоянно ожидая, что вот-вот от барина будет какое-то поручение или приказ, который он не сможет выполнить, и за этим последует расплата. Но им никто не интересовался, дни катились один за другим, суды по субботам были непродолжительными и спокойными: челядь то ли не грешила, то ли так была загружена работой, что ни на что иное не хватало. Тишь да гладь… Странно.
– Странно, – как-то перед сном Иван озвучил свои мысли.
– Что странно? – тут же встрепенулся любопытный Савка, глаза его заблестели.
– Да что-то очень уж спокойно. Барские прихвостни ни к чему не цепляются, да и сам барин то на охоте, то по делам разъезжает…
– Ну и хорошо же, Ванятка! – не понял его парнишка. – Ты что!
– А выражение такое слыхал ли: затишье перед бурей?
– Нет, не слыхал. А что оно значит?
– Плохо это. Замышляет он что-то, помяни моё слово! Ну, давай спать, – Иван повернулся на бок и почти сразу уснул.
Если Ваня спал крепко и без сновидений, то Пульхерия страдала бессонницей. Шёл уже пятый месяц её беременности, утренняя немочь прошла, она округлилась, похорошела, стала чувствовать лёгкие, трепетные движения ребёночка во чреве…радоваться бы… но тот ужас и безысходность, которые она пережила во время избиения Ивана, казалось, намертво вцепились в её душу. Она была, что называется, на взводе, пугалась любого шороха, любого неожиданного известия, в страхе оглядывалась на дверь, прикрывая руками живот. Каждую ночь ей снился один и тот же сон: калёное железо с омерзительным шипением впивается в беззащитную плоть. Спать она стала совсем мало. Саша пригласил лекаря, и тот прописал мягкое снотворное, прогулки на свежем воздухе, хорошее питание и поменьше волнений – и всё должно пройти – уверил он.