– Ты…ты… – в бессильной злобе шептал Александр, потирая запястье.
– А что я? – парень выпрямился во весь рост. – Я твой холоп. Как и прежде было. Пойду я, барин, работы непочатый край. До первых петухов бы успеть.
Не торопясь, Иван вышел из кабинета, понимая, что пути назад нет и то, что он сделал, иначе, как бунтом, не назовёшь.
«Да будь что будет! – махнул рукой. – Пресмыкаться перед братцем я больше не стану!»
Федька подскочил к сидящему на полу барину, по щекам которого текли слёзы:
– Мин херц, подымайтесь!
Саша оттолкнул его:
– Ты думаешь, я такой немощный, что и встать не смогу?! – гневный взгляд готов был испепелить прихвостня. – Прочь!
Он вскочил, с рычанием смёл всё со стола, схватил чернильницу, запустил её во входную дверь:
– С-с-скотина! Тварь! Паскуда! – пнул любимый стул Елизаветы Владимировны и в бессильной злобе поискал, что бы ещё разрушить.
– Мин херц, успокойся, – Федька улыбался.
– Что лыбишься, гад?! – рявкнул Саша.
– Не злись так, кровь в голову может ударить, сляжешь, – Фёдор постарался стереть с лица ухмылку. – Воды выпей! – графин и стакан он предусмотрительно убрал со стола. – Не злись! Ты же здесь полновластный хозяин! Ну, тявкнула блохастая шавка – что с ей сделают?
– Утопят? – слегка отдышался Саша.
– Утопить легко, надо проучить, чтоб другим неповадно было! – хищный нос Федьки и чёрные без проблеску глаза напомнили барину коршуна.
– Проучили уже разок, и что? – буркнул он. – Отлежался – и снова здорово! Даже хуже стало, совсем страх потерял. На каторгу, что ль, его отправить? В кандалы заковать?
– И это можно, – согласился подельник, – но опосля. Для начала помучить как следует!
– Это как? – мрачно спросил Саша.
– А как Салтычиха! В прорубь посадить на часок или на морозе голым к столбу привязать и ледяной водой обливать! Хотя…
– Что хотя, Федя?
– Он, мин херц, крепкий… все мучения примет и не пикнет. Надо что-то другое придумать, чтобы страдать заставить…
Фёдор призадумался, глядя на разгромленную библиотеку:
– За кого он, мин херц, заступился? Помнишь, когда мы ему сто плетей присудили? За мальца этого, из деревни какой-то он всё семейство перевёз?
– Савка вроде, – неуверенно сказал Саша. – Матушка разрешила, добра была не в меру…
– Точно, с ним всё время отирается! – прихвостень грохнул по столу кулаком, графин подпрыгнул и опрокинулся, вода залила столешницу красного дерева. – Прости, мин херц! – он испуганно постарался затереть воду рукавом.
– Да ладно тебе! – вздохнул Саша. – Сеньке скажи, чтоб девок прислал прибрать. Так что мы для него придумаем? Розги? Он же их боится до смерти.
– Мне пришла одна мысль, Александр Андреич, но дозволь посля обеда рассказать? Жрать охота, ажно живот подвело…
– Ладно, ладно, идём.
Кипя негодованием, Иван вышел из барского дома и направился прямиком в свинарник. Отобрал у женщин вилы и в мгновение ока вычистил все стойла. Жгло всё внутри, мочи не было. Проведя всю жизнь в покорности, он никогда не испытывал такого гнева. Бессильную ярость ощущал, но гнев, который мог разрушить всю его прежнюю личность, был для парня внове. Так велико было возмущение гнусными поступками своего брата, что Иван не знал, кому и как излить свои чувства, чтоб хоть немного остудить голову. После свинарника пошёл навести порядок в конюшню, но настолько был неспокоен его дух, что кони, чуя неладное, шарахались от парня и, тревожно подрагивая трепущущими ноздрями, всхрапывали, вжимаясь в деревянные перегородки.
– Ванька, что ты делаешь?! – прикрикнул на него Федот. – Коней всех распугал! Выйди! Охолонись!
Иван вышел, зачерпнул полные горсти снега и прижал к пылающему лицу. Плечи его подёргивались, снег таял, вода капала меж пальцев. Парень тяжело опустился на приступку и попытался трезво оценить ситуацию.
«Дело плохо, – подумал он. – Барин не на шутку взбесился, будет вместе с Федькой придумывать для меня кару. Да ладно, лишь бы Лизу не тронул… Но если не прислушается к моим словам, я всё здесь разнесу, прихвостней его покалечу, Пусеньку заберу и сбегу! Кто нас догонять будет? Сам Александр Андреич? – Ваня хмыкнул. – Кишка тонка! Пока к приставам обратится, мы уже далеко умчимся, в Симбирск». Название города по-прежнему манило его, обещало свободу.