«А зачем ждать?! – огорошила следующая мысль. – Напасть самому! Слуг верных у него только четверо, остальные на меня не полезут. Пока очухаются – ищи-свищи нас!»
Взбудораженный донельзя, Иван вскочил и зашагал взад-вперёд. Мысли одна за другой смелее роились в голове.
«Пусеньке написать… договориться о дне побега. Выбрать время подходящее, когда они напьются или спать будут… может, ночью? Да, ночью! Почему я раньше об этом не подумал?!»
– Да что с тобой? – удивился вышедший из конюшни Федот. – Ровно белены объелся! Мечешься туды-сюды, аки заяц! Уж не надумал ли чего? Ванька! – рявкнул он.
– А? – парень словно проснулся, посмотрел невидящим взором, тряхнул головой. – Что, дядя Федот?
– Угорел ты, спрашиваю? Не видишь, не слышишь…
– Нет, дядя Федот, не угорел… Вирши сочиняю, – соврал Ваня.
– Иди, виршеплёт, воды наноси, Дуня просила. Да Савку с собой прихвати, тут от него толку мало.
– Ага, – парень кивнул и помчался в сторону чёрной кухни.
– Ошалелый какой, – с недоумением посмотрел вслед конюх. – Не натворил бы чего…
Пульхерия сидела в своей богатой опочивальне и разбирала приданое, решая, что будет носить сама, а что можно перешить для младенчика, из чего можно сделать пелёнки да распашонки. Приятное это занятие вызывало улыбку на печальном лице будущей матери. Неоконченное вязание лежало рядом с ней на кровати, но вполне было понятно, что это какая-то крошечная вещица для будущего наследника… или наследницы.
Грустно и одиноко было барыне в огромном доме, который так и не стал для неё родным. Ирод (иначе про себя она Сашу и не называла) ею не интересовался, проводил время в другом крыле или с прихвостнями своими, или с несчастными девушками, привезёнными из деревень, так что она ничего не слышала и не видела, что было к лучшему. Желанного своего Пульхерия встречала мельком и очень редко, словом перемолвиться им не удавалось, лишь обменяться приветствиями, на большее она и не претендовала, чтоб не навлечь на Ивана подозрения или, того паче, гнев барина. Единственными собеседниками её были Палаша, сенные девушки да прочие домашние. Пульхерии казалось, что из-за выходок мужа слуги жалеют её, сочувствуют её одиночеству, потому старалась хранить вид гордый и независимый. Вот и сейчас, услышав стук в дверь, она выпрямила стан, подняла голову и улыбнулась:
– Входите, кто там?
– Доброго здоровья вам, матушка Пульхерия Ивановна, – улыбаясь, вошёл управляющий. – Как поживаете, как чувствуете себя?
– Ой, Парфён Пантелеймоныч! – обрадовалась девушка. – И вам поздорову! Всё слава Богу! Вы как с ярмарки приехали?
– Всё в лучшем виде, с прибылью немалой, барин доволен трудами и усердием нашим! И к вам не просто так зашёл! – с лукавой улыбкой Парфён протянул ей на широкой ладони свёрток. – Примите от нас дар малый, с ярмарки!
– Спасибо, Парфён Пантелеймоныч! – Пульхерия нерешительно взяла свёрток. – Но, право, не стоило вам утруждаться, да и деньги тратить…
– Полноте вам, какие тут деньги! – ещё шире улыбнулся управляющий. – Поглядите-ка, что там!
Девушка развернула серую бумагу и увидела замечательные дымковские игрушки: красавицу в сарафане, с коромыслом на плечах, парня в красной рубахе, с гармоникой, готового пуститься в пляс, и малую птаху с красной грудкой и длинным хвостом трубочкой. Ахнув от удивления, она с восхищением стала разглядывать тонкую работу мастеров-умельцев, поглаживала кончиками пальцев шероховатую поверхность, наслаждалась яркими красками.
– А это? – взяла птичку.
– А это свистуля для вашего ребёночка. Чтоб вы ему свистели, а потом и сам научится!
– Парфён Пантелеймоныч, мне и отдарить-то вас нечем!
– И не надо! – вскинул ладонь старик. – Это уже отдарок. За пояс, вышитый вашей ручкой! Пойду я с вашего дозволения, – он склонил голову и вышел, оставив Пульхерию в недоумении:
– Я и не дарила ему никакого пояса… О чём это он?
Налюбовавшись фигурками девушки и парня, взяла в руки свистульку:
– Ты, наверное, снегирь, да? Вон грудь как важно выпятил! – улыбнулась, поднесла к губам и дунула в трубочку.
Ничего. Дунула посильнее – опять никакого свиста не прозвучало. С досадой она поднесла птичку близко к глазам:
– Что ж за неумёха тебя делал? Что тут мешает? – что-то торчало в самой трубочке и мешало свистеть.
Пульхерия вытащила шпильку, поковырялась в отверстии и вытащила туго скрученную бумажку.
– Что это? – ребёночек ворохнулся под сердцем, она отвлеклась на это настойчивое проявление крохотной жизни, улыбнулась, погладила живот и взялась за бумажку. Раскрутила густо исписанный с двух сторон листок: «Милая моя Пульхерия Ивановна, голубушка моя ненаглядная!»