– Ванечка! – ахнула, прижала к губам письмо. – Любимый мой!
Слёзы подступили к глазам. После душераздирающей сцены домашнего суда, во время которого Иван чуть не умер, это было его первое послание. Пульхерия стала жадно читать. Ваня подробно описал свою затею, по неровным буквам, нажиму грифеля, ощущалось, что его обуревали самые разные чувства: от всепоглощающего восторга своим планом до радостного ужаса.
– Ты осмелился, Ванечка! – такой же восторг охватил девушку.
Она поняла, что любимый её наконец-то осознал, что он человек, свободный в выборе и принятии решения, и что данное Богом не может отобрать у него никакой наместник на земле.
– Да, Ваня, я согласна на всё! И, конечно, помогу тебе, будь что будет!
Пульхерия мигом настрочила коротенький ответ с обещанием продумать побег, чтобы назавтра запрятать его в апельсиновое дерево. Ей очень понравились дерзкие намерения Ивана: она тоже думала, что вряд ли кто из дворни по своей воле снарядится за ним в побег, а если Саша и заставит, то поиски пойдут ни шатко ни валко. Ваню любили, а теперь ещё и уважали за заступничество перед барином, потому девушка была уверена, что, если обездвижить барскую свиту, побег удастся. Но как это сделать?!
Нахмурив лоб, Пульхерия достала ларец, перешедший ей в наследство от маменьки, и открыла его. В обитом красным сукном ящичке, разделённом на несколько ячеек, лежали матушкины драгоценности: серьги, кольцо да ожерелье – их девушка собиралась непременно взять с собой. Но была в ларце хитрость, неизвестная никому, только ей: двойное дно, где покоился самый настоящий пистоль, а также патроны и порох. Это было уже батюшкино наследство, и содержала Пульхерия его в чистоте и порядке, так что он был вполне рабочий. Управляться с ним она умела: дядя научил. Стреляла не так чтобы превосходно, но и не в молоко. Сносно, в общем.
Перед мысленным взором возбуждённой девушки сразу предстала следующая картина: она выходит из дома, наставив пистолет на мужа, и, угрожая ему смертью, заставляет Фёдора связать его, а заодно и всех его дружков. Затем Ваня связывает Федьку, и они мчатся в кибитке по снежной пустыне вперёд, к счастью и свободе!
Пульхерия вздохнула: это был очень красивый план, но вряд ли Ваня одобрил бы его. Она пока не собиралась говорить любимому, что у неё есть пистолет и она умеет стрелять из него. Оружие могло им пригодиться, но в самом крайнем случае. Спрятав пистолет в ларец, Пульхерия взяла в руки склянку со снотворной настойкой. После слов лекаря о том, что употреблять её надо очень осторожно, дабы не навредить ребёночку, она испугалась и не пила капли совсем; поэтому их вполне хватило бы, чтобы усыпить пятерых мужиков и под покровом ночи сбежать. Добавить их надо было в вино, чтоб получше подействовали, а особенно крепко напивался её муж с дружками в субботу, после домашнего суда и бани.
– Вот в субботу в ночь и сбежим! – прошептала она.
Позвав Палашу, Пульхерия рассказала ей о своём плане. Девушка согласилась незаметно подлить снотворное в вино и просила свою барыню не говорить ей, куда они направляются, чтобы она не смогла их выдать.
– Палашенька, душенька, не переживай! – успокоила её Пульхерия. – Ты тоже настойки выпьешь чуть-чуть, а ещё я тебя свяжу – никто и не подумает, что ты знала о побеге! Позже, когда мы с Ванечкой устроимся, я тебя обязательно выкуплю, обещаю!
– Уж пожалуйте, барыня, – со слезами сказала девушка, – боюся, что мне житья не будет, как вы уедете… сживёт он меня со свету, ирод ваш!
Они обнялись и поплакали – так, самую малость, чтоб на сердце тоска унялась.
Договорившись о дне побега, влюблённые впали в лихорадку: чем ближе подходила суббота, тем напряжённее становилось ожидание. Пульхерия молилась, чтобы Иван выстоял спокойно судилище и ничто не сподвигло его на отчаянные поступки в защиту кого бы то ни было. Ваня же, ни звуком не обмолвившийся любимой о своей дерзкой выходке, старался усмирить гнев, клокотавший в груди, и вынести все придирки барина. Что-то подсказывало ему, что Саша не оставит его бунтарский поступок без наказания, но спина его за это расплачиваться не будет. «А и не дозволю им надо мной куражиться! – с отчаянным весельем подумал он. – Хватит! Посмотрим, чья возьмёт!» Поигрывая мускулами, ходил по бараку взад-вперёд, пока Федот не гаркнул на него и не приказал лечь спать. Но и тогда тревожные думы не оставили парня в покое, под сомкнутыми ресницами блуждали томительные образы.
Драма разыгралась на следующий день. Угрюмой толпой слуги собрались на заднем дворе и покорно ожидали субботней расправы. Пульхерия стояла у окна и не узнавала крестьян: за несколько недель по смерти барыни Елизаветы Владимировны бодрые, нарядные и оживлённые бабы и мужики превратились в хмурых, бледных, истощённых чрезмерной работой и недостатком еды оборванцев. Одежда поизносилась, времени обихаживать себя у людей категорически не осталось, разговоры и шутки в имении прекратились, все были озабочены, как бы не ляпнуть чего лишнего, ведь за всё приходилось расплачиваться. Иван так же хмуро стоял в толпе, тоже обносившийся, бледный, на заострившихся скулах даже издалека были видны то вздувавшиеся, то опадавшие желваки. Рядом с ним, как большой лохматый щенок, тёрся Савка, на лице его, казалось, остались лишь одни глаза. Он прижимался к плечу старшего друга и жалобно поглядывал на него. Спросил что-то. Ваня улыбнулся, не поворачивая головы, и ответил, потрепав парнишку по волосам. Рука его, сильная и крепкая, с длинными пальцами, переместилась на плечо Савки, да там и осталась лежать. Мальчишка чуть повеселел.