– Ванечка, – прошептала девушка, – только ни за кого не заступайся! Молю тебя, пресвятая Богородица, вразуми его, пусть потерпит ради меня и нерождённого ребёнка!
«Надо было заставить его поклясться моей жизнью и младенчика, чтоб молчал!» – пришла неожиданная, но опоздавшая мысль. Малыш ворохнулся под сердцем, и Пульхерия прижала руки к животу, с радостью ощущая его шевеления.
– Ванечка, промолчи! – глазами она впилась в любимого, пытаясь передать своё желание и сгорая от страха за него. – Если мы сегодня не сбежим, то не сбежим ещё долго… или вовсе никогда… Промолчи, любый мой!
Суд начался. Оглашались провинности, скрипело перо по бумаге, вздыхали крестьяне, услышавшие свои имена и проступки. Потом засвистели розги. Стоны, слёзы, оханье повисли в воздухе, так что напряжение можно было потрогать рукой. Кто-то, у кого завалялись деньжата, откупался, но таковых было мало, на промысел у дворовых не хватало ни сил, ни времени.
– Савка-конюх! – скорее поняла, чем услышала она, и напряглась: если Ваня выдержит, не вступится за отрока, то их план удастся, ничто не помешает его осуществлению!
– Три дюжины без откупа! – огласил кару Фёдор.
Савка жалобно охнул и задрожал. Иван медленно снял руку с его плеча и что-то сказал. Отрок кивнул и сделал шаг вперёд.
– Давай шевелись! – Клим схватил его за шиворот и выволок из толпы, швырнув к лавке. Савва не удержался и упал, поднялся, получил пинок тяжёлым сапогом под зад и снова упал, оказавшись рядом с местом казни. Колени дрожали, но он распрямился и взялся за узелок опояска, придерживавшего порты. Распустил, порты упали, Савка, вспыхнув, торопливо выпростал рубаху, чтобы прикрыть своё хозяйство… но никто не смотрел: бабы и девки прикрывались платками и отворачивались, чтоб не смущать мужчин, мужики угрюмо опускали глаза, не желая видеть страданий другого; они испытывали то, что впоследствии будет называться «испанский стыд»…
– Ложись уже, щенок! – Савку пихнули на лавку, и он, охнув, взгромоздился на неё, втянув живот, чтоб не касаться ледяной поверхности. Бёдра его мелко дрожали от напряжения, руки вцепились в гладкие края, подбородком он едва касался лавки.
– Федя, что там такое? – послышался недовольный голос барина. – Заморозить меня хотите?!
Саша восседал в кресле, укутанный пуховым пледом, под спиной была подушка, подложенная для удобства. Холопы его стояли на морозе с непокрытыми головами, в основном в лаптях и уж точно без тёплых одеял. Сопели отмороженными носами, сморкались и кашляли. Савка без порток трясся на ледяной лавке.
– Клим, не тяни, барину холодно! – приказал Фёдор.
– Сидай, робя! – буркнул Клим, и Епифан с Прохором уселись Савве на ноги и на голову, буквально распяв его на скамье. Розга просвистела, впившись в худой юношеский зад.
Парень придушенно взвизгнул и вцепился руками в Епифана, пытаясь сдвинуть его.
– Не, шалишь! – хохотнул тот, поднапрягся и громко выпустил газы.
Саша засмеялся, прихвостни его тоже загоготали. Больше никому не было смешно. Иван, сцепив зубы, смотрел себе под ноги, на скулах разгорелись два красных пятна. Клим вновь замахнулся и ударил уже не шутя, со всей силы. Савка вскрикнул. Столько удивления и боли было в его голосе, столько обиды, что бабы запричитали, Пульхерия заплакала, Иван, не выдержав, поднял голову и встретился взглядом с братом, в упор смотревшим на него с насмешкой и ехидством. Между ними словно протянулась незримая нить поединка. Две пары серых глаз, такие похожие и такие разные, скрестились в схватке. Холоп смотрел с вызовом и негодованием, барин – высокомерно и презрительно. Голубые глаза Пульхерии и непроницаемые, чёрные, как ночь, – Федьки, не отрывались от лица Ивана. Он не замечал их горящих взглядов, видел только омерзительную ухмылку своего брата, исказившую приятные черты, и двигал скулами, сдерживая себя. Ваня понимал, что взгляд в упор – это уже бунт, но бунт молчаливый, пока раб молчит и терпит, наказывать его не за что.