Ему нестерпимо жаль было мальчишку, которого на потеху барину пластали розгами, он ненавидел себя, за то что перетащил его из деревни с прекрасным названием Радеево в эту преисподнюю, и злился на Савку, за его слабость, вечный страх перед наказанием, прочно поселившийся в его сердечке и разъедавший его изнутри, за неумение терпеть боль…
Савка кричал, стонал, бормотал что-то нечленораздельное, дёргался в попытке освободиться, но мучители только смеялись над его потугами, а Клим продолжал исправно наносить удары. Кожа вспухла и кровила, багровые полосы покрывали не только ягодицы, но и бёдра, и спину парнишки, а экзекуция всё не заканчивалась… Крики сменились вздохами и всхлипываниями, палач отбросил измочаленную вконец розгу, Епифан и Прохор освободили несчастного… Савва лежал, прикрыв лицо руками, и плакал от боли, страха, унижения, стыда, оттого, что мучения, наконец, закончились… Встать он не мог…
Иван выдохнул, глядя в глаза брату, и разжал сведённые челюсти. Саша, так же не отводя взгляд, крикнул:
– Федя, сюда его!
– Слушаю, мин херц! – Федька свистнул, и Епифан с Прохором под микитки стащили Савку с лавки и кинули в ноги барину. Он так и не оделся, ноги запутались в портах, рубаха еле прикрывала исхлёстанный зад.
– Посмотри-ка на меня! – Саша наклонился к мальчишке и подцепил пальцем его подбородок. Искажённое от боли, красное, залитое слезами и соплями, лицо Саввы вызывало жалость или омерзение… У кого как… Барину было противно. Он убрал палец и брезгливо вытер его о салфетку.
– Вот кто ты есть, вошь мелкая, тварь ничтожная, чтобы я тратил на тебя своё драгоценное время и сидел тут, на морозе?? Ты, никчёмный, бесполезный щенок, от которого нет мне никакой пользы, только убыток?! За мой счёт живёшь, жируешь, набиваешь брюхо – и только! Крестьяне должны радеть о богатстве своего господина! – голос его возвысился. – Это ваш долг перед Богом! Моё счастье – ваше счастье!! А ты что?? Какой мне от тебя прок?! Отвечай! Почему я должен оставить тебя в живых, а не вздёрнуть на дереве и не запороть насмерть?!
Савва молчал, слёзы продолжали катиться по грязным щекам.
– Тьфу! – барин плюнул ему в лицо.
Пульхерия вздрогнула.
– Человек он, – послышался голос. – Такой же, как ты. От человека рождённый ходить, а не ползать!
– Это кто сказал, покажись?! – встрепенулся Саша, и какой же злобной радостью пыхнули его глаза, когда Иван выступил вперёд.
– Я это, Александр Андреич, – лицо было хмурым, брови насуплены, но взгляд он по-прежнему не отводил.
– Человек, говоришь, рождённый… – барин хмыкнул. – Ребята, покажите-ка, какой он человек, покрестите живой водицей! Пусть все полюбуются!
Четверо прихвостней опять загоготали, столпились вокруг Савки, который затравленно смотрел на них, развязали мотни и помочились на мальчишку, щедро поливая вонючей жидкостью с головы до пят. Опорожнившись, так же посмеиваясь, оправились и отошли за барское кресло, кроме Федьки, который стал рядом с господином, испепеляя Ивана взглядом. Мёртвая тишина наступила, только всхлипывал Савва, утирая мокрое лицо мокрым рукавом. От него поднимался пар…
– И не стыдно тебе, Александр Андреич? – тихо спросил Иван.
– Что ты сказал?! Стыдно? Мне?!! – Саша поднялся с кресла и отпихнул Савку ногой. – Я твой хозяин, холоп! Всё, что я делаю, – во благо мне и моим крестьянам! Если я учу вас уму-разуму – должны ноги мне целовать и благодарить за науку!!! – он медленно шагал, пока не подошёл к Ивану вплотную. – Я ещё по-божески вас учу! В соседнем поместье барин каждый день крестьян порет! И они благодарны ему! Потому как барин – отец родной, и всё, что он ни сделает, есть хорошо!! – выкрикнул прямо в лицо Ивану, обрызгав его слюной.
Парень утёрся рукавом.
– Так что, – продолжил Саша, подойдя к Савке, – целуй ноги, щенок, да благодари за науку! Тогда, может, оставлю тебя жить! Ну!! – топнул каблуком.
Отрок, промёрзший до костей, в оледеневшей рубахе, уже ничего не соображал и хотел только одного – в тепло, к печке. Он склонился к сапогам своего господина, чтобы выполнить приказ и, наконец, убраться с мороза в избу, но Иван остановил его:
– Савва не надо, не унижайся! Ты не должен этого делать. Никто не должен, – голос его был тих и спокоен, но эти слова услышали все, даже Пульхерия.