К концу 18 века деревянный кремль был почти полностью разрушен, лишь кое-где грозно возвышался его остов, напоминая о военном значении Симбирска, который изначально задумывался как форпост, с целью защиты восточных границ Русского царства от набега кочевых племён – ногайских татар. В дальнейшем военная целесообразность постепенно сошла на нет, а вот административное значение Симбирска с первого же времени его существования было весьма значительным, ведь в нем сосредоточилось управление не только городом, но и уездом, а Симбирский уезд был весьма обширен: в него входили города, имевшие своих воевод, власть которых ограничивалась только городом и которые находились в зависимости от симбирских воевод.
Но не только этим славился город! Множество талантливых людей в дальнейшем вышло из Симбирска, причём щедро одарённых в самых разных областях, много идей и замыслов, изрядно тряхнувших мир, родилось в его якобы сонной колыбели и продолжает появляться на свет. Но столь же многое вызывало отторжение у наиболее просвещённых людей своего времени; именно эти пороки позволили Ивану Александровичу Гончарову вывести в романе Обломовку – место, в котором намертво засыпают мечты, надежды, устремления, застывает сама жизнь, а Николаю Михайловичу Языкову сказать: «Симбирск – это болото человеческих глупостей». Не пророком ли был наш великий земляк?!
И конечно же, самым страшным пороком современности, гноящейся язвой на теле русской истории было крепостное право… Не объяснимое ничем, никакими законами мироздания угнетение одного русского человека другим таким же русским процветало и в славном Симбирске, городе на семи ветрах и на трёх реках, куда направились наши герои…
– Вот, Иван Андреевич, это будут ваши и Пульхерии Ивановны покои! – улыбка Екатерины Ильиничны так располагала к себе, заставляла поверить, что в мире нет ни зала, ни несправедливости, одно лишь счастье.
Большая комната в стиле ампир, убранная в нежно-голубом и синем цвете, богатые портьеры, дверь, большая резная кровать под балдахином, изящное трюмо, мягкие стулья, столик, платяной шкап – всё белого цвета – было богато, но вместе с тем разумно и уютно. Стены обиты штофом небесного цвета, на потолке – лепнина и роспись, облака, на каменный пол брошен пушисты ковёр.
– А к рождению малыша соседнюю комнату переделаем под детскую, чтоб вы всегда были рядом и кормилица под рукой.
Молодые переглянулись, Пульхерия прижалась к Ивану, он покрепче обнял её.
– Нам не надо кормилицу, Екатерина Ильинична, – улыбнулась девушка. – Я сама буду кормить ребёночка. Мы с Ванечкой так решили!
Графиня улыбнулась:
– Скажу вам, душенька, я тоже в своё время приняла такое решение, и граф не возражал, был только за! Это такое счастье, когда малыш прижимается к тебе, такой тёплый, уютный, родной, сопит, причмокивает, улыбается… – женщина смахнула слезу. – Чувство, которое пронзает тебя насквозь, до самой глубины души, невозможно передать словами! Вы такая счастливица, Пульхерия Ивановна, у вас всё впереди!
– Екатерина Ильинична, а вы не хотите ещё ребёночка? – тихо спросила Пульхерия.
– Не знаю, дорогая моя, – вновь улыбнулась графиня. – Пока мы молоды, здоровы… может быть! На всё воля Божья! И вот что ещё я вам скажу, мои хорошие: всё-таки мы с вами дворяне, а как бы ни была хороша кормилица – она человек подлого сословия, и я всегда опасалась… как бы младенчик не всосал с её молоком – пусть эфемерную! – но часть её низкого происхождения, нрава, мыслей. Ну, вы меня понимаете!
Иван слушал щебетание графини, и внутри у него постепенно холодело: даже если такая умная и душевная женщина, живущая в большом губернском городе, полагает, что простые люди – это пыль под их ногами, то что же тогда взять с неотёсанных, необразованных и невежественных поместных дворян, для которых крепостные хуже скотины?! Пульхерия, почувствовав, что Ваня застыл, взглянула ему в лицо: взгляд стал неподвижным, скулы закаменели.
– Екатерина Ильинична, прямо вам скажу, вы, верно, мало знаете простых людей, – мягко, но твёрдо сказала она, опираясь на Ванину руку. – Все, кто меня окружал с раннего детства или Ванечку – исключительно нравственные и порядочные люди, дурного слова ни про кого не могу сказать, скорее, наоборот: некоторые юноши дворянского происхождения и в подмётки не годились крестьянским парням – наглые, самоуверенные, настоящие мужланы! А что народ наш неграмотен – так это не его вина, а наша.
– Ну, простите мне неосторожные слова, – с улыбкой повинилась графиня. – Я ведь и забыла, что вы были очень близки со своими слугами! А у вас, Иван Андреевич, кажется, как раз кормилица и была?