Под голову ей Даша подложила свёрнутое полотенце.
– Так и уснуть можно! – улыбнулась Пульхерия.
– А барыня, бывало, и дремлет здеся, – сказала говорливая служанка. – Мы только воду ей подливам погорячей, чтоб не простыла!
– А что, Даша, господа у тебя добрые?
– Ой, добрые, барыня, таких бы и поискать – да больше не найдёшь! Вон девушки сказывают, у них страсти господни, как с людями-то обходятся, а у нас-то божья благодать!
– И как же соседние господа с людьми обходятся? – с замиранием сердца спросила Пульхерия.
– Рассказывать-то ажник мороз по коже бежит, барыня! Груше вон из дома супротив клоками волосья госпожа выдират, руки все ей щипцами сожгла. Да ладно руки… В лавку хожу, там такого наслушаешься… На колени девушек ставят, руки за спину закладывать велят, и по лицу башмаком, башмаком!
– Господи… – прошептала Пульхерия.
– Башмаком-то ещё ништо, синяки сойдут, ежели глаз не выбьют и не ослепнешь! Одной девушке барыня рот руками порвала, вложила персты в рот да разодрала губы до ушей.
– Даша, что ты такое говоришь… – задохнулась Пульхерия. – Я и слыхом не слыхивала о таком…
– А в Маришкином озере у нас недавно труп нашли, маленькой девочки. Говорят, господа её убили и тело сбросили в воду!
– И что же?! А как родители её? Было расследование какое-то? Господ её наказали?? – Пульхерия прижала ладонь ко рту.
– Да кто ж их накажет? – удивилась Даша. – Закон-от ведь только для господ написан, мы люди нищие, бесправные… Ой, барыня, голубушка, простите меня Христа ради! Зачем я это вам, дура, рассказываю! Вы в тягости а я вас страстями волную!! – запричитала девушка, внезапно спохватившись.
– Даша, Даша, – заторопилась Пульхерия, – перестань, всё в порядке! Я не волнуюсь! Ваши-то господа не такие, верно?
– Нет, святители Господни! – девушка перекрестилась. – У нас и пальцем никого не тронут, только поругает барин, да ежели совсем уж дело плохо, на хлеб и воду в чулан посадит. Но коли прощенья попросишь, Христом Богом поклянёшься – Михал Петрович отпускат, верит! Вот так-то! Ну, мы-то и не балуем, чтоб его милость не разгневать. Так, пошалим иногда, да за шалости Михал Петрович не бранит, иной раз сам посмеётся, – рассказывая, Даша начала мочалкой намыливать девушку. – Какая кожа-то у вас белая, тонкая, все прожилочки голубенькие видать! У Катерины Ильиничны не такое тело: она сама смуглая, кожа как бархатная, и барчук такой же, а Олюшка как вы – тонкая, нежная – красавица!
Перейдя на более спокойную тему разговора, Даша начала говорить размеренно, словно выпевая слова, речь её журчала ручейком. Пульхерия вскоре перестала её слушать: перед глазами стояли страшные картины расправы над подневольными людьми, сердце болело от негодования. Больше она не расспрашивала служанку, не желая услышать ещё что-либо более ужасное.
– Человеческой подлости да злобе нет никакого предела, – подумала она. – Господи, что ж ты допускаешь такую несправедливость, почто не истребишь этих нелюдей?!
В таком растревоженном состоянии она вышла из ванны, вся чистая, лучистая, как роза, телом, но в душе неся смуту и беспокойство, которые изо всех сил постаралась скрыть от суженого.
– Барин, пожалуйте, ванна готова, – доложил Ване слуга.
Пульхерия ничего не сказала, только посмотрела на него.
– Не переживай, душа моя, слугу отошлю, ни одна душа не увидит, ни одна! – улыбнулся он.
Пришлось помучиться, доказывая Афанасию, что в его услугах он не нуждается. Лакей никак этого не мог уразуметь и стоял столбом, не двигаясь с места, видимо, полагая, что барин шутит. Пришлось прикрикнуть?
– Что стоишь, как пень?! Сказал же я: не надо мне помогать, я сам! Иди отсюда!
Парень, наконец, вышел и уже за дверью в недоумении пожал плечами и покачал головой.
Избавившись от назойливых услуг лакея, Ваня разделся и погрузился в горячую воду, внутренне пожалев, что теперь он никак не сможет в баньке попариться, веником побаловаться, на мороз после парной выскочить… Теперь все эти радости были ему заказаны: спина, покрытая рубцами и шрамами неминуемо привлекла бы внимание, так как без слов красноречиво свидетельствовала лишь об одном: её хозяина нещадно били плетьми, значит, он либо каторжник, либо крепостной.
Впрочем, Иван недолго предавался невесёлым мыслям: отсутствие возможности попариться в баньке – это такая ерунда по сравнению с тем, что он сейчас свободен и живёт по своему собственному разумению, зарабатывает на хлеб честным трудом, любимая его рядом и счастлива – всё было очень, даже слишком хорошо, но парень неустанно благодарил Господа за проявленное милосердие, посему не опасался насмешки судьбы.