Закон, значит? Какой такой закон? Девок насиловать, которых в плен взяли? Нет, не удивлена. При каждой осаде замка такое случается. Что творится, когда его наводняют воины враждебного народа, мне хорошо известно. Мать рассказывала. Предупреждала, что, если такое случится, лучше сразу из окна сигать.
Вот только я не успела. Да и не думала, что шестеро воинов сумеют навести такой погром в доме моего господина. Но они сумели, и не только в нем, но и в моей судьбе. Мучили меня три долгих дня. Половина их отряда, пока другие довольствовались каждый своей добычей.
Я и тогда еще заметила, что парни не меняются девчонками. Но я думала, что это просто дружеский жест, что они из вежливости не посягают на чужую добычу. А сейчас я вижу, что никакой дружбой в команде карателей и не пахнет. У них тут жесткие правила. И пользовали они меня втроем, не потому что им так нравилось, а потому что не успели никого больше прихватить. А вот Красс и двое его напарников сумели разжиться личными подстилками и делиться ими были не расположены.
Тоже закон? Имеет право отказать братьям? Поэтому предлагал мне быть с ним?
Божечки, да как разобраться-то в этих хитросплетениях, когда писаны они не людьми, а моральными уродами? Ни в одну здоровую голову ведь не придет идея устанавливать законы, позволяющие издеваться над женщинами! Хотя, о чем я? Каратели не люди – сволочи без сердца. И Красс такой же, несмотря на то, что пытается меня защитить. Ему просто надоело, что я ору. Спать мешаю и дичь распугиваю.
– Наша она, – уже спокойней выдвигает Зига, подходя к брату вплотную. – Наша, – тычет в грудь – свою и Торка, который подошел и встал к плечу, чтобы защитить права.
– Если бы я ее от волков не спас, была бы вашим обглоданным скелетом. А его, знаешь ли, проблематично трахать. Но у тебя, Зига, полагаю и с этим проблем бы не возникло, ты еще тот извращенец.
– Нарываешься, – хрипит оскорбленный.
– Всего лишь напоминаю, что девочка жива благодаря мне.
– Да ты молодчина, Красс, – вступает в переговоры дипломатичный Торк. – Пользуй ее, мы не против. Мы и раньше предлагали. Мы – не ты, нам своих баб не жалко.
– Я вижу, – заглядывая за плечо брата, кидает он грубо. – Настолько не жалко, что они готовы в малиннике сидеть, лишь бы не на члене.
Торк пыхтит и сжимает кулаки. Злится, но на брата из-за меня не кидается.
– И че нам ее теперь не драть, если она не хочет? – грубее обычного спрашивает он.
– Не драть, – спокойно заявляет Красс. – Хотите перепихона, разогрейте даму. Че вы как звери ее насилуете? Вам что, реально в удовольствие по сухому елозить?
– Может мне еще отлизать ей, чтобы она потекла и сама попросила, чтобы я ей присунул? – заходится Зига.
– Почему бы и нет? – пожимает плечами Красс, а я… я лишаюсь возможности дышать, представив, как горбоносый детина елозит своим поганым языком у меня между ног, пытаясь добуриться до скважины с живительной влагой.
Боже, Красс, чего ты добиваешься?! Остановись! Этот вариант не лучше! То же насилие, только в еще более извращенной манере.
Но Красса уже несет, он мнит себя рыцарем, оберегающим даму. Прямо-таки слышу, как он звенит доспехами. Забрало падает, и он жестко выдвигает.
– Никакого принуждения. Никаких воплей. Если еще раз увижу, что она рыдает, прирежу. Будете труп ее пользовать, пока не остынет, раз она вам так нравится.
Торк захлебывается возмущением, выдавая какие-то нечленораздельные звуки, Зига скрежещет зубами. Но перечить Крассу никто в открытую не решается. Я же… я еще глубже заползаю в малинник, потому что Красса сейчас боюсь гораздо больше, чем волков и насильников.
Глава 10. Зачем ты за меня заступился?
Смотреть, как Лисс жмется в кустах, невыносимо. Ее испуганный взгляд мне душу рвет в клочья. Но приходится подойти, заставив ее трястись еще больше.
Я молча протягиваю ей руку.
Кретин, рассчитываешь, что она примет твою помощь? После того, как ты при ней же обещал прирезать?
А что оставалось? Не раскрываться же перед парнями? Но дурочка не понимает, в насколько патовой я ситуации. И, естественно, не видит во мне благородства, лишь похотливый блеск в глазах.
– Выходи, – приказываю, потрясая рукой.
Она щерится, как пойманная зверушка, и заталкивается вглубь малинника. М-мда, эта девочка не просто дикая, в ней животного не меньше, чем во мне. Вот только несмотря на хищный оскал, я вижу, как она затравленно озирается.