За углом Радка выпрямилась, стряхивая порядком надоевшего Радона, и свернула налево, на широкую лестницу, ведущую вниз, – отсюда уже пахло зажжёнными благовониями.
Когда ей снились птицы – или жуки, или бешеные собаки, или крысы, или ещё кто – она всегда приходила к Ташш. В детстве к мамке бегала и к бабке, первой утыкалась в пояс, пахнущий мукой, потом и специями, второй – в шершавые ладони, грубые от постоянной стирки в ледяной воде. А тут, в королевстве-без-проблем, в Земле Ташш – никого другого не нашлось. Только кусок камня с лицом богини, дунувшей на пустоту и родившей мир.
– Эй! – Последняя ступенька почти вылетела из-под ног, когда Радка услышала оклик.
Оглянулась, накидывая Радона, как куртку в холодный день.
– Чего ещё?
По коридору шагал, засунув руки в карманы, Кидар. Безрукий Кидар, Кидар-вкривь-и-вкось – как только его не называли. Кидар, которому вечно что-то не так. Радон притормозил, скрестил руки на груди, развернулся неторопливо – так казалось, что плечи у Радки шире, чем есть.
– Ну?
– Да погоди. – Кидар дёрнул плечом, ухмыльнулся, облизнул верхнюю губу, перечеркнутую тонким белым шрамом.
Говорили, прислонился в детстве к горячему противню – очень уж сладко пахло печёным сахаром. Теперь ему было сколько-то там за двадцать, но мозгов так и не отросло – он единственный из кухонных слуг постоянно ходил, то посасывая обожжённый палец, то подволакивая ногу, на которую уронил груду пустых кастрюль. Почему его держали до сих пор во дворце – одной Ташш было известно. Может, жалели как сироту. Может – как умственно убогого, кто их разберёт.
Он наконец спустился по ступенькам, притормаживая на каждом шагу, ухмыльнулся шире прежнего и сказал:
– Радончик. Я тут слышал.
– Ну? – свел брови Радон.
Радкино сердце отчего-то забилось, а в животе похолодело.
– Слышал, что сиськи у тебя отросли. Дай потрогаю?
Дерзко протянутую руку Радон оттолкнул в последний момент, запнулся, чуть не рухнул наземь. Выпрямился, выплюнул:
– Кидар, сдурел? В портках у себя потрогай!
Кидар улыбнулся кривыми губами, шагнул вперёд. Радка отступила. Он же выше на полторы головы. И руки у него длиннее. Радон сглотнул, задрал подбородок, опустил руки вдоль тела, наклонил голову. Медленно сложил пальцы в кулаки. Кидар заметил – засмеялся мерзким смехом, похожим на индюшиное кряхтение.
– Ой, да брось, Радончик. Ну, жалко, что ли? Мне-то что, девка и девка, подумаешь, но другие что скажут? Я-то помолчу, но ты мне повод молчать дай, ловишь, ага?
На стенах плясали тусклые тени. В храме было тихо – только едва слышный треск свечей, не догоревших с заката. Мощная фигура Ташш возвышалась прямо за спиной у Радки и не могла помочь ничем.
Кидара, конечно, казнят за домогательства, ещё и в храме. Да и за что угодно казнят, если только Радка скажет Адо. Не просто казнят – на кусочки разнимут и скормят птицам.
Только ей-то сейчас что с того?
– Ну, не дури давай, – увещевал Кидар. Радка попятилась, и ещё, и ещё, пока не уперлась спиной в подножие постамента Ташш. Кидар прижался следом, но тут же получил коленом и отлетел с шипением.
Только метнуться прочь Радка не успела – предплечье обожгла боль от яростной коршуньей хватки. Полетела на пол шапка, лопнула резинка, разметались по спине светлые волосы. Кидар встряхнул её, наконец облапил грудь, толкнул к стене.
Радка застыла. С губ чуть не сорвалось нелепое «Адо», но она вовремя заткнулась. Нет. Не поможет. В груди горело, в животе рождалась и поднималась к горлу тошнота. Кидар уже запустил холодные пальцы под рубашку, шарил там, тяжело дыша и то и дело посмеиваясь, как слабоумный.
Тогда Радка вспомнила о птицах.
И о бешеных собаках.
Ещё ей снился как-то мёртвый город с гниющими, изъеденными язвами телами.
Ещё – целое море насекомых, огромный жужжащий шар, готовый лопнуть над городом.
Ещё…
Рука Кидара, вспотевшая, отвратительная рука, попыталась скользнуть ниже – и тогда что-то произошло.
Стая птиц атаковала. Собаки кинулись с лаем. Мёртвый город застонал. Кокон, полный стрекота, лопнул.
Кидар упал замертво, распахнув в удивлении глупые пустые глаза.
8
Тиль
Он падал снова и снова, как дурацкая игрушка-валяшка. У мелкого такая была – заяц из светлого дерева с нелепыми глазёнками в полморды, толкнёшь пальцем – стукнется лбом об пол да отскочит, толкнёшь снова – и опять, и качается, и глядит на тебя, дуралей. В городских лавках такие стоили целое состояние, точно мастера их не руками ваяли в своих тихоньких мастерских, а вынимали из пожарища, стоя на голове и ежесекундно рискуя там помереть. Зато в деревне раздобыть эту ерундовину было проще простого – несколько медяков, вложенных в руку слепого старика Груна, помочь ему пару раз воды натаскать, каши сварить, дров наготовить – и он тебе не только зайца выточит, а хоть самого короля.