Эти травы ещё не сгорели. Их время только наступало, подкрадывалось, как играющее в прятки дитя подбирается к тому, кто притаился под кроватью.
Полгода. Не меньше, чем полгода оставалось до того момента, когда земля потребует своё. Потребует и получит.
Начало
1
Адлар
Радка входила без стука. Всегда, с самого первого дня здесь, когда в покои юного принца явился курносый мальчишка-слуга, выпалил дурацкое «здрасьте» и немедленно уронил таз с водой. А после ойкнул и засмеялся. Тёплая вода текла по каменному полу, впитывалась в густой ворс ковра, красивого, «апельсин и корица», оранжевого со всполохами коричневого, таз мелко дребезжал, никак не желая угомониться. Адо смотрел на это всё и пытался оценить, что ему полагалось предпринять в такой ситуации – просто доложить главному над слугами или сразу подписать приказ о казни?
В свои десять он уже отлично знал, что неизвестный слуга меньше чем за минуту заслужил плаху и вялое «именем короля вы приговорены к», которое палач читал, давя зевки: казнили на рассвете. Для казни вообще-то хватило бы и этого «здрасьте».
Но ещё Адо помнил каждую из сорока девяти казней, которые видел, и поэтому шагнул прямо в лужу, противно хлюпнувшую под домашней обувью, влепил мальчишке затрещину и прошипел:
– Ты слабоумный?
Слуга часто заморгал и разрыдался. Стоял, размазывал слёзы по щекам. Лужа остывала, за дверьми покоев слышались неуверенные шаги: видно, стража задавалась вопросом, что же тут, во имя Ташш, происходит. Адо шагнул ещё ближе, сцапал идиота-слугу за рукав, вдёрнул в покои и пригрозил, что заткнёт ему рот кляпом, если тот сам не заткнётся наконец. Потом поднял таз, поставил на стол у огня, скинул в таз промокшие туфли и, подняв голову к алтарю Ташш, устроенному над камином, сказал: «Так надо». Прислушался к шёпоту ветра за окном, к треску пламени, к ощущениям в запястье, обмотанном чёрной лентой. Присмотрелся к миниатюрной статуе из чёрного камня. Ташш молчала, пронзая покои суровым взором. Адо кивнул и отошёл, чувствуя, как по спине пробегает дрожь.
– …Эй, Величество. Ты там ещё живой? – Весёлый голос Радки вернул Адлара в настоящее, и он нехотя повернул голову, мазнув затылком по тёплому краю ванны.
Радка сидела на его кровати и водила щёткой по подолу мантии – после целого дня езды из чёрной она стала цвета всех земель королевства. Щётка гуляла по ткани вверх-вниз, неторопливо, с тихим шелестом. Адлар остановился взглядом на смуглой коленке, торчащей из-под мантии. Радка заметила, подтянула мантию повыше.
– Неприлично, – укорил Адлар. – Попытка соблазнения короля тянет на казнь.
– Это уже на которую?
– Двести сорок третью.
– Всего-то! – отмахнулась Радка. – Я начну переживать, когда мы дойдём до тысячи.
– Могу добавлять по одной за каждую твою фразу.
– Это потому, что я не начинаю с «Ваше Величество» и не падаю тебе в ноги?
Адлар улыбнулся и прикрыл глаза. Вода приятно грела и пахла дикими травами – не привычными вроде осенней мяты и лекарственных ромашек, которым полагалось успокаивать сердце, заострять разум и даровать силы, молодость и ещё множество преимуществ, а теми, которые приносила Радка, когда отлучалась домой, в свою деревню в горах. Аромат у них был совсем другой. Едва уловимый, зыбкий, горьковато-тёплый. Радка говорила, так пахнет солнце.
Крупная капля упала ему на нос, и Адлар открыл глаза. Радка сидела на краю ванны, водила по воде тонкими пальцами. Светлые волосы были по-прежнему стянуты на затылке в тугой узел, который легко прикрыть головным убором. Белая рубаха, закатанные по локоть рукава, ремень, вдетый в слишком большие для Радки штаны.
Адлар перехватил её ладонь, переплёл пальцы.
– Не боишься, что твоя богиня смотрит, король?
– Если снова предложишь чем-то её завесить…
– Будет двести сорок четыре?
– Вода ещё тёплая, – заметил он и добавил тише: – Хочу, чтобы ты присоединилась.
Радка освободила руку.
– Как пожелает мой король. Но если ты расплескаешь воду, как в тот раз, вытирать будешь сам.
– Не боишься перейти границу? – Адлар снова упёрся затылком в борт ванны.
Ему нравилось, как Радка раздевается – неторопливо, наслаждаясь каждой секундой свободы от игры в парнишку-слугу. Рубаха упала на пол, следом – обмотанное вокруг груди тряпьё. Звякнула пряжка ремня. Покачнулось в камине пламя, затрещало, плеснуло тёплый свет на гладкую кожу. Радка дёрнула с волос тугую резинку, рассыпав пшеничные до плеч пряди. Она и мальчишкой иногда носила их распущенными, растрепав до невозможности, и становилась похожа на безумного пастушонка.