– Кто ты?
Дарованный вдруг отшатнулся, сел на полу, ухмыляясь, вытер тыльной стороной ладони взмокший лоб.
– А вам какую версию, Величество?
Адлар сложил губы в улыбку, а пальцы – почти в то самое движение, и тихо засмеялся, когда в упрямых глазах заплескался страх. Правильно. Бойся, Дарованный. Бойся, потому что никто не позволит тебе умереть раньше срока. И быть отвратным Даром – тоже. Отвратным, неблагодарным, портящим вещи, невежливым, порочным. Ты будешь таким, каким надо. Если умный – сразу, если идиот – через уроки. Усвоишь всё до последней капли, обучишься всему, чему нужно, и умрёшь, распятый на клочке земли в окончание нудного долгого ритуала. Как. И. Должно. Быть.
– Ты – Дар, – сказал Адлар, опуская руку. – Ты принёс клятву, принял чёрную ленту и теперь не принадлежишь себе. Забудь своё имя и уйми мятежную душу: она больше не твоя. Изволь запомнить.
– Это такое королевское «подумай над своим поведением»? – Ухмылка снова поползла на лицо этого идиота.
Пожар всё не угасал. Полыхал, выжигая всё, кроме голого, яростного желания – что? Подчинить? Сломать? Адлар шагнул вперёд, коротко коснулся чужого лба рукой в перчатке из тонкой, лучшей в королевстве кожи. Она не холодила, не была шершавой или грубой. Почти как человеческая.
– Да, – согласился Адлар почти ласково. – Именно это. А чтобы ты думал лучше и деятельнее, тебе помогут.
4
Тиль
Когда плеть опустилась на спину в десятый раз, Тиль понял, что молчать нет смысла, и наконец позволил себе заорать во всю мощь лёгких. Сначала казалось – этот здесь, прячется где-нибудь, смотрит своими звериными глазами, и лучше сдохнуть, чем дать ему услышать хоть что-то. Но плеть всё пела и пела, палач напевал тоже – сквозь плотно сомкнутые губы какую-то дурацкую песенку, из тех, что заводят в трактирах после второй кружки пива. Тилю даже казалось, он узнаёт мелодию, хотя песни эти были все об одном – девицы, груди, глаза, плохой конец.
Крик оборвался, и песня палача – тоже. Он хмыкнул в густую бороду:
– А я думал, ты там помер. Чего, живой ещё?
– Да не дождётесь, – выдавил Тиль и вдруг засмеялся, повиснув на цепях, которые тянулись от обручей, стиснутых на его запястьях, к безучастным стенам. – А чего это вы со мной… Того… Не велено же люду простому рта открывать с такой важной птицей, как я теперь…
– Птица, – фыркнул палач, – какая ты птица… Птенец.
– И не боишься? А ну как Величество прознает?
– Стены толстые, – сказал палач, и плеть взвилась снова.
Днём Тиль не верил, что этим и правда кончится. Величеству вслед он только разухмылялся, а когда спустя час никто так и не пришёл, чтобы учить его хорошим манерам, окончательно уверился – Величество не идиот и раньше времени свой драгоценный сосуд не тронет.
Тиль ошибся. Пришли за ним после заката, когда дождь затих и дворец перестал напоминать душный погреб, который тысячу лет не отпирали. У Тиля в комнате, впрочем, дворец задышал куда раньше – когда он разбил стекло и высунул голову на улицу. Это было за час до заката, и снаружи накрапывало и пахло одуряюще по-осеннему. Под окном сновали гружённые неизвестно чем повозки, люди кутались в плащи и простенькие куртки, какие носили в деревнях, а вдалеке, над лесом, поднималась дымная завеса. Тиль подумал, тучи, наверное. Или туман. Откуда тут дыму-то взяться? А потом за ним пришли, и стало не до того.
У палача оказалась тяжёлая рука, а у Тиля – не такая уж крепкая спина.
– Ты хоть знаешь, за что меня тут мучишь? – когда плеть отсвистела двенадцатый раз, выдавил Тиль. Умудрился даже повернуть голову, чтоб видеть палача. Тот задумчиво почесал бороду и признался:
– Так, а разницы-то?
– Может, не за дело, а по ошибке.
– Экий умник, а. – От нового свиста в животе похолодело, и Тиль заорал раньше, чем спину разодрало в новом месте. – Ежели на тебя Величество прогневался – так за дело.
– Что ж вы его за человека-то не считаете? – отдышавшись, укорил Тиль. – Уже и ошибиться нельзя. У него и так жизнь, небось, несладкая. Этого казни, того покарай, третьего награди…
Вместо нового взмаха послышался вздох – над самым ухом. Тяжёлая ладонь легла на загривок, небрежно встрепала волосы.
– Дурак, что ли, совсем? Язык-то угомони. Чай, не лишний тебе.
– А спина-то лишняя?
– Заживёт. – Рука исчезла, зашаркали по полу тяжёлые шаги. – А жизнь тебе новую только Ташш подарит.
– И хорошо, – мрачно согласился Тиль. – Умнее буду и в такое дерьмо не влипну больше.
– Ума набираться – дело хорошее, – поддержал палач и снова засвистел кошмарную песенку. Тиль теперь наверняка узнал её – это та, что про пастушку и её любовника-мага. Пришёл, обещал её увезти за бескрайнее море, а она ему – или не поеду, или бери меня с моими сорока овцами…