Выбрать главу

Его слова меня напугали. Что-то в груди сжалось от дурного предчувствия, но, пряча страх, я нашла в себе силы спросить почти равнодушно:

— Что еще?

— Чудовище питается реальной болью. Какое-то время мне еще удастся глушить его голод твоими кошмарами. Но потом…

— Тебе придется причинять мне боль физически, — закончила я вместо него, внутри леденея от страха. — Ты будешь меня пытать?

Я не должна была бояться боли после всего того, что мне довелось пережить в этом дворце. Но перспектива… пугала. И мой тон, обманчиво-спокойный, едва ли мог это скрыть.

— Я не умею пытать людей, — сумрачно ответил Теарон. — Это будет делать голод.

— Голод? — переспросила я. — Твое чудовище?

— Оно… всегда вырывается. Оно жаждет чужой боли, и никогда не удовлетворяется кошмарами. И, когда голод становится слишком силен — я исчезаю. Остается только он, и он… не щадит своих жертв. Но обычно к тому моменту они уже безумны и едва ли понимают, что с ними происходит.

Выходит, Теарон не просто глушит голод, насылая кошмары, но и пытается избавить девушек от грядущих пыток, отнимая их разум? Хотя мог бы пытать, избавляясь от голода, заботясь лишь о себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— И как долго ты сможешь сдерживаться? — осторожно спросила я.

— Я не знаю. Несколько недель… месяцев, может быть.

— Дай мне сегодня передышку, — я не должна была просить.

Безумие, возможно, и было лучшим исходом, но я не теряла надежды спастись. Несколько месяцев… это означало шанс.

— Ты ведь понимаешь, что каждая такая передышка отнимает безопасное для тебя время? — тихо спросил Теарон.

Условно безопасное, но я не стала его поправлять. Я умираю каждую ночь, и для меня это вполне реально, и утешает лишь то, что, проснувшись утром, я не чувствую боль. И стараюсь не вспоминать ее. Если же при пробуждении мое тело будет истерзано… долго я не продержусь. И Теарон тоже это понимает, но он бессилен что-либо изменить. Он и сам заложник своего положения, и его участь куда тяжелее моей. Потому что я могу умереть, избавившись от страданий, а он — нет.

— Я понимаю. Пожалуйста, — тихо сказала я.

20. Время

Он мне не отказал. Эту ночь я спала спокойно.

Но не испытывала никаких иллюзий. Каждая передышка приближает воплощение кошмаров наяву. Но и совсем обойтись без отдыха я не в силах.

Наверное, Теарон даже может пойти мне навстречу, ведь он не желает мне зла. Вот только его альтер-эго не должно пробудиться. И теперь, по крайней мере, я знаю, почему вынуждена страдать. И пусть моя жизнь от этого не становится легче, но, хотя бы, все происходящее обретает смысл.

А еще я понимала, что не должна стремиться к общению с Теароном, как бы это не могло облегчить мою жизнь. Потому что это усложнит его — а ему и так нелегко. И я не имела права быть эгоистичной, подвергая опасности мир ради собственной жизни. Которой я уже пожертвовала… и которую все еще хочу спасти.

Именно поэтому я не смогла уйти, когда наутро после нашего разговора в библиотеке появился Теарон. При его появлении я едва не вздрогнула — настолько оно оказалось неожиданным. И посмотрела на него с подозрением, которое быстро сменилось удивлением.

Теарон изменил своим привычкам в одежде. Вместо свободной рубахи на нем был мундир из плотной ткани, а на руках — перчатки. Не прикрытым тканью оставалось только лицо, и я поняла, что он учел то, что едва не произошло вчера. И таким образом ограждает меня от случайных к нему прикосновений.

От этой нечаянной заботы что-то в груди сжимается. От неистребимой печали, от сострадания и от чего-то еще, чему я не могу подобрать названия.

Теарон не пытался заговорить, просто стоял рядом, и почему-то меня ничуть не нервировало его присутствие. А стоило мне закрыть книгу, неожиданно поинтересовался, что я о ней думаю.

— А ты ее читал? — почему-то меня удивил его интерес.

— Я прочел большую часть библиотеки. Но у меня не было возможности обсудить прочитанное.

Как ни странно, я хорошо его понимала. У меня тоже никогда не было возможности обсудить прочитанное. Наверное, именно поэтому я ответила на его вопрос. И с удовольствием выслушала его собственное мнение — чтобы вступить в бурное обсуждение. Потому что, каким бы начитанным не был принц, его данные устарели на двести лет, как и некоторые положения, приведенные автором в его исследованиях. И, к моему изумлению, к моим аргументам прислушивались, от моего мнения не отмахивались, как от чего-то незначительного, и со мной говорили, как с равной, без пренебрежения и насмешки. Я даже забыла, что говорю с чудовищем, которое питается моими болью и страхом.