Теарон оказался умным и чутким собеседником, чего я совершенно не ожидала по нашим предыдущим попыткам разговоров. Никто еще не относился ко мне столь серьезно, уважая мое мнение.
И, в другое время, в других обстоятельствах, мы, вполне возможно, смогли бы стать друзьями… Едва ли, впрочем. Он жил двести лет назад и был принцем — мы никогда бы с ним не встретились, не стань он чудовищем.
И, каким бы приятным собеседником он ни был, я понимала, что лучше бы нам никогда не встречаться.
Но — мы оба оказались заложниками обстоятельств. И провели время неожиданно приятно, при незавидном нашем положении.
А еще у нас оказалось схожее чувство юмора. Довольно черного, с учетом происходящего.
И, отправляя меня в очередной кошмар, Теарон впервые попросил прощения.
Я простила. И с моей стороны это стало огромной ошибкой.
Потому что я больше не могла смотреть на Теарона, как на кого-то незнакомого и опасного. Как на чудовище. Я увидела в нем человека — и больше не могла этого забыть.
И этот человек… нравился мне. Тем больше, чем дольше мы общались. Принц Теарон был галантен, умен и благороден, а еще — поразительно красив. Я все чаще ловила себя на том, что любуюсь им, когда он говорит, или улыбается, или рисует. В нем было все, что может привлечь женское внимание, и даже черные провалы глаз перестали страшить меня.
Он был рядом, и его присутствие больше не пугало. Я ждала наших встреч, ждала долгих разговоров — или странно уютного молчания, когда он рисовал свои картины, а я увлеченно читала — чтобы после обсудить с ним еще одну книгу.
Дни моего плена были восхитительно приятны.
А вот ночи…
Каждый раз Теарон просил у меня прощения. И я ненавидела свои кошмары, не только потому, что боль, спустя все эти смерти, оставалась все такой же реалистичной и практически невыносимой; я знала, что и Теарону тяжело. Нелегко быть жертвой, но и ему в роли палача приходилось несладко. И поэтому он давал мне передышки — иногда даже в два, а то и в три дня.
Потому что тем самым он давал передышку и себе — человеческой своей сути.
Иногда я сожалела, что поставила его в такое положение, но уже поздно было что-то менять. Мы уже не могли вернуться к тому, что было изначально. Мы слишком хорошо узнали друг друга, делясь не только мыслями о книгах и картинах, но и историями из своей жизни до пленения во дворце — как моего, так и Теарона.
А еще он давал мне уроки — рисования и танцев, игры на старинном клавесине и манер. Я же в ответ перешивала его одежду по последней моде и готовила разные вкусности, стараясь принести хоть немного удовольствия в его беспросветную жизнь.
Однажды я спросила его, откуда на кухне берутся все эти припасы. Когда-то — еще в первые дни моего здесь заточения — я думала, что их привозят сюда через черный ход. Увы, никакого черного хода не существовало. Теарон признался, что создает все это собственной магией.
И мне почему-то показалась забавной мысль, что я кормлю его, а он — меня. Вот только он постоянно недоедает.
Да, он подтвердил, что был магом, хотя я давно это подозревала. Пусть даже в сказке никогда не упоминались магические силы Прекрасного Принца, но историческая правда подтверждала у королевского рода сильный магический дар.
Магия же помогала Теарону и поддерживать дворец в относительно чистом состоянии. В тех помещениях, где он сам бывал. Вот почему дворец был таким разным — Теарон редко ходил куда-то помимо своей мастерской и тех покоев, в которых теперь жила я.
Так прошли четыре месяца.
21. День рождения
Моя дневная жизнь была тем, что удерживало меня от безумия. Невозможно умирать еженощно и сохранить рассудок; у меня бы не получилось, как бы оптимистично не была я настроена. Но мне помогало дневное общество Теарона — того, по вине которого я вообще погружалась в эти кошмары. И те передышки, которые он нам давал.