Сэт нервно улыбнулся, показывая, что шутит, а Авелин вновь скрыла свои эмоции под маской безразличия.
— Моя первая просьба в силе, — бросила она и вышла, громко хлопнув дверью.
— Прости, но временами она меня пугает. — Сэт выдохнул и прислонился к стене, чувствуя знакомую дрожь в руках. Такое бывало после общения с измененными, пребывавшими в дурном настроении.
— Ей тяжело, но она неплохо держится. Не знаю, что должно произойти, чтобы Авелин слетела с катушек и начала убивать. Иногда я завидую её выдержке.
— Рядом с тобой она другая, — заметил Сэт, обнимая Беатрис и заглядывая в ее глаза. — Ты ей не безразлична.
— А я другая рядом с тобой, — неожиданно произнесла она, и добавила уже в более шутливом тоне, — к чему бы это, не подскажешь?
— Надеюсь, это комплимент, — ее признание смутило Торнтона не меньше, чем замечание Авелин о его чувствах к Беатрис. — Потому что я к тебе неравнодушен.
Она насмешливо приподняла бровь, устраиваясь на перилах лицом к нему, положила руки ему на плечи.
— Я становлюсь немного возбужденной, профессор, завожусь, и меня тянет заняться с вами сексом. А в чем проявляется ваше неравнодушие ко мне?
Сэт шагнул ближе, вдыхая ее запах. Рядом с Беатрис его собственные чувства обострялись. Он обнял её за талию, глядя в ярко-зеленые глаза. Один из тех моментов, которые стоит сохранить в своей памяти. Крики чаек, шелест волн, лучи заходящего солнца, горящие золотом в её волосах, и бесконечное ощущение единения.
— Мне все время хочется тебя целовать, — почти серьезно признался Торнтон. — И не только…
Чтобы помочь Беатрис, ему придется помогать Авелин, а это уже больший риск. Мало кто откажется от бессмертия, оказавшись в шаге от него. Сэт и раньше задумывался на тему, чтобы случилось, если бы он сам стал измененным. Он воспринимал вирус как заболевание, а не дар. До тех пор пока не погрузился в собственные исследования в частной лаборатории и не осознал, что вирус — всего лишь маскировка. Раса измененных имеет загадочное происхождение, не похожее ни на что, с чем ему приходилось сталкиваться ранее. Это нечто новое, или же настолько древнее, что современный человек просто не располагает подобной информацией. Смерть — естественное завершение жизни, но измененные способны существовать тысячелетия. Тот, у кого в руках сосредоточится подобная сила, будет подобен Богу. Это не просто рождение новой расы. Это рождение нового мира. Такое никогда не происходит бесследно, и чаще всего заканчивается гибелью миллионов.
— Я давно сошел с ума, — прошептал он, прижимаясь к ней в неосознанном поиске поддержки.
— Я не верю в безумие, — она перебирала пальцами его волосы, обнимая в ответ.
— А во что веришь, Беатрис?
— В здесь и сейчас.
Здесь и сейчас было тепло. Тепло в том самом смысле, которого он долгое время избегал. Несмотря на собственные метания, Рэйвена на хвосте и вирус. Он согласился бы окончательно сойти с ума, только чтобы получить возможность остаться рядом с ней навсегда.
Все хорошее почему-то имеет свойство заканчиваться. Торнтон не был пессимистом, но жизнь научила его не питать лишних надежд. Какое испытание готовила ему судьба, подарив встречу с ней? Сэт понимал, что здесь и сейчас философия не имеет никакого смысла. Зато имеет смысл наслаждаться каждой минутой рядом с ней, пока есть возможность. Поцеловав её в губы, он одним движением подхватил Беатрис на руки и понес в спальню.
— 26 —
Последний раз Беатрис виделась с ним весной тысяча девятьсот восьмидесятого года в Вене. Лютер почти не изменился. Все те же едва тронутые сединой русые волосы, неизменные морщинки в уголках серых глаз, подтянутая фигура. Про таких говорят «без возраста» и ещё говорят «в отличной форме». Мало кто мог бы предположить, что этому человеку уже за семьдесят.
Беатрис зябко поежилась: ночь выдалась прохладной, а она не накинула куртку, перед тем как выйти из дома и сесть в такси.
— Отлично выглядишь, — произнесла она, улыбнувшись.
— Ты тоже.
— В моем случае это объяснимо.
— И в моем вполне.
В восемьдесят девятом она спасла ему жизнь, вытащив из серьезной подставы с политической подоплекой. С кем-то побеседовала, кого-то пришлось убрать, чтобы выйти на канал утечки. Беатрис передала данные ему, и он лично разобрался со своей проблемой. Такие, как Лютер, не забывают ни хорошего, ни плохого. Сегодня он возвращал долг. Беатрис взяла из его рук запечатанный конверт — документы для неё, Сэта и Авелин и информация по Кроу.
— Спасибо тебе.
— Мы в расчете. Твоей дочерью тоже занимается Кроу.
Беатрис приподняла бровь. Глупо было предполагать, что он не наведет справки о каждом, для кого сочинял легенды. Новость одновременно принесла облегчение и заставила насторожиться. Где Кроу, там и Вальтер. Проблема всего одна, но от этого она не перестает быть серьезной угрозой.
— Мы беседовали с ним несколько раз по телефону. Он…
— Человек и всегда им был. Кроу всегда был невидимкой, как и большинство из нас.
— Хорошо его знаешь?
— Он профессионал. Любит деньги и не любит тех, кто встает между ним и деньгами. Амбициозен и беспринципен, когда дело касается заработка.
Она помолчала, обдумывая, что понимание в данном контексте для неё это означает: «Дело дрянь».
— Ты не обязан был этого делать. Искать всю эту информацию и передавать её мне. Спасибо ещё раз.
— Я собирал её все эти годы не просто так. Это он сдал меня в восемьдесят девятом, потому что мы работали вместе и я видел его лицо. Кроу подставил не только меня. За несколько месяцев до того, как я попросил тебя о помощи, погиб один очень дорогой мне человек. Её я спасти не успел.
— Почему он до сих пор жив?
— На то есть причина.
Беатрис промолчала, а он коротко кивнул, развернулся и пошел в сторону парковки. Лютер не стал разочаровывать Кроу и «умер» в восемьдесят девятом. Теперь она понимала, почему. У неё было много вопросов, но задавать их Лютеру бессмысленно. Он с лихвой вернул свой долг, она снова сама по себе.
В такси Беатрис прислонилась головой к стеклу, вычерчивая на нем пальцами разные фигурки. Малыши обожают так делать в транспорте. Детство Авелин закончилось очень быстро, с появлением в её жизни Сильвена. Люка беззаботная пора тоже обошла стороной, но у него уже никогда ничего не будет. Ни юности, ни первого поцелуя, ни встреч с девочками. Она не могла прекратить думать о нем. О том, что её не было рядом с ним в последние минуты его жизни.
Беатрис познакомилась с Люком, когда он был совсем ребенком. Ребенком, который привык не жить, а выживать. Она вытащила его из трущоб, из цепочки грабежей, из непрекращающихся драк и жизни на улице. Вытащила и сделала смыслом своей жизни, потому что по большому счету больше смысла в ней не видела. Воспоминания больше не вызывали такой боли, как раньше, и дело было в «импровизированной атрофии чувств». Так Беатрис называла это состояние. Когда становилось совсем паршиво, она делала все, чтобы не дать себе расклеиться. Основой был прочный блок на эмоции, чувства и воспоминания.
Беатрис усилием воли заставила себя сменить ход мыслей. Они ехали вдоль моря, и рассветное солнце бликами играло на поверхности воды. Небо прощалось с ночной синевой, становясь светлым до прозрачности, и высоким. По её просьбе таксист остановил до поворота на улицу, где они снимали комнаты. Сезон ещё не начался, поэтому улицы были практически пустыми. Пройдет ещё пара недель, и Адлер станет похож на муравейник. Пока можно наслаждаться одиночеством и тишиной, нарушаемой лишь шелестом листьев и шумом морских волн.
Беатрис прошла улочку, на которой находилась их гостиница, спустилась к морю мимо закрытых кафе. Галька в начале пляжа крупная, но если идти вдоль берега дальше, к Мзымте, становится мелкой и практически черной. Некрупные ракушки и их осколки повсюду, а крупных тут не найти. Разве что в сувенирной лавке. Беатрис не пошла дальше. Устроившись на волнорезе, наблюдала за прибоем и слушала крики чаек. В такие минуты все проблемы отступают и кажутся абсолютно несущественными. Время будто останавливается, и ты наслаждаешься тем, чем дышишь и живешь прямо сейчас. Хотелось, чтобы в жизни было как можно больше подобных моментов, но она сама превратила её в сплошную гонку на выживание.