— Да, я слышал, у вас в семье утрата. Мои соболезнования. — Губы у мистера Фэя вытянулись в ниточку, кожа на лбу пошла морщинами. — И кто?..
— У моего брата, ребенок.
— О, ребенок.
— Мальчик.
— Как ужасно. Да-да, Бирд мне говорил. — Строгие губы придали ему вид холодности, переходящей в страдание. Левенталь понимал, откуда это идет. — И больше нет детей?
— У них еще сын.
— Чуть полегче.
— Да, — сказал Левенталь.
Он вдруг забыл о работе, глядя на мистера Фэя. Тут по крайней мере хоть приличие соблюдено. Бирд тоже мог бы минуточку выделить, сказать что-то. Милликан прошастал мимо, даже кивнуть не нашлось времени. Невысокого полета птицы, ничтожные, мелкие людишки. А-а, да какая ему разница. Ну, подошел в конце концов с вопросом этот самый Милликан, и даже не слушал ответа, только делал вид. Как моллюск в мокром песке; ты для него как шум морской. Левенталь оглядывал стол — бумаги, стакан, набитый цветными карандашами, дородная чернильница, подносик с корреспонденцией. Имелось несколько записок. Одна, датированная вчерашним числом, была от Уиллистона. Держа листок у груди, на ладони, он его оглядывал. Думал: «Позвоню, как чуть полегчает; едва ли это срочно, а то бы он меня выловил дома или вчера на работе».
В двенадцать позвонила телефонистка и сообщила, что кто-то его дожидается в приемной.
— Как фамилия?
— Не говорит.
— Так вы спросите его, да?
Телефон смолк. Через несколько минут он попробовал с ней связаться — никакого ответа. Вышел в закуток, глянул на ее стол. Отлучилась. Сдернул с крючка соломенную шляпу, надел. Первая мысль была — это Макс. Но Макс бы назвался. Видимо, это Олби. Много стоят его обещания не лезть к нему на работе. Приемная была пуста. Левенталь толкал матовое стекло перегородки, чтоб посмотреть, не вернулась ли она к коммутатору с другой стороны, но услышал ее сзади. Она прошла через контору.
— Так вы определили его?
— Он в коридоре, а фамилию свою не говорит и входить не желает.
Она смущенно хихикала, маленькие глазки так и спрашивали у Левенталя, в чем дело. Он вышел в коридор.
Олби, возле шахты лифта, следил за натянутыми тяжестью тросами. Пиджак намотан на руку; лицо желтое, заросшее, распахнута грязная рубашка; развинченная поза, одна рука прижата к груди. И развязаны шнурки на ботинках. Будто напялил одежу, едва вылез из постели, и, не теряя ни секунды, бросился на свиданье к Левенталю. Неудивительно, что девица хихикала. Но Левенталя не очень трогали, в сущности, ни ее смешки, ни сам Олби. Красно зажглась нижняя часть шара над дверью, мягко остановился лифт. Они с Олби втиснулись в толпу девиц из коммерческого училища сверху.
— А хорошенькие, — шепнул Олби. Их прибило друг к другу вплотную. Левенталь рукой не мог двинуть. — Хорошенькие, свеженькие. Скоро мы с вами так одряхлеем, что реагировать перестанем. — Левенталь молчал. И этот человек вчера рыдал по своей жене, думал он, пока они плавно спускались.
Олби потащился за ним через вестибюль, вышел следом на улицу.
— Вы, по-моему, обещали, что не будете сюда соваться? — сказал Левенталь.
— Я вас дожидался снаружи, прошу отметить.
— Но я не хочу, чтоб вы сюда шлялись, вам было сказано.
Олби его осиял ироническим, упрекающим взглядом. Взгляд был ясный до странности, учитывая, как он вчера перебрал. Голос, правда, сел.
— Я пообещал, что не доставлю вам тут мороки. При отношениях, сложившихся между нами, вы могли бы мне чуточку доверять.
— Да? — сказал Левенталь. — И какие же у нас отношения?
— Кроме того, я глянул, что там внутри происходит. Это не для меня.
— Ну хорошо. Что вам надо? Только поживей. Мне только поесть и тут же вернуться.
Олби мешкал. Неужели, думал Левенталь, он не подготовился, неужели это все экспромт? Или все входит в игру — смущенье, несобранность?
— Я знаю, вы ко мне относитесь с подозрением, — родилось наконец.
— Да ладно вам, не тяните.
Олби провел по глазам ладонью. Сильно сморщил нос.
— Мне надо двигаться.
— A-а, так вы отбываете?
— Нет, кто сказал? Ну, в общем, да, как только смогу. Само собой. В основном я хотел сказать… — Он призадумался. — Я вчера с вами разговаривал на полном серьезе; я намерен за себя взяться. Но для начала необходимо кое-что предпринять… подчиститься, принять более презентабельный вид. Эдак я ни к кому и приблизиться не могу.
Тут Левенталь был совершенно согласен.
— Мне надо постричься. И эта рубашка, — он ее подергал, — костюм необходимо отдать в чистку. Отутюжить хотя бы. На всё деньги нужны.
— На виски вы деньги находите. Тут не возникает проблем.