— Есть. Нас двое.
Удрученный, замкнутый, Макс потупился, как бы признавая, что в этом отчуждении есть и его доля вины.
— Не знаю, и с чего это я взял, что вы тоже единственный.
Олби болтал бодро-весело, а Левенталь, пряча ужас под вялостью, гадал, какая еще у него припасена гадость за пазухой. Подвинул к бюро стул. Макс уселся. Пыльные ботинки — носками внутрь. Как одним махом очерченный профиль: щека, бычья шея, горбатый нос, ватой подбитые плечи.
— Я всегда мечтал иметь брата, — разливался Олби.
— Как дома, Макс? — спросил Левенталь.
— Да знаешь… — Левенталь ждал окончания фразы; она повисла в воздухе.
Олби улыбался, видимо, сравнивая про себя внешность братьев. Левенталь украдкой ему кивнул на дверь. Олби вопросительно задрал брови, всем своим видом выражая: «С какой стати?» Левенталь нагнулся к нему, буркнул:
— Мне надо поговорить с моим братом.
— В чем дело? — громко спросил Олби. Левенталь, еще строже, подал ему тот же знак. Но уже Макс услышал.
— Это вы у меня спрашиваете, в чем дело? — сказал он.
Олби глянул на Левенталя, пожал плечами, признавая свою оплошку. Но ничего не ответил.
— У меня на лице, наверно, написано, — сказал Макс.
— У нас потеря в семье, — пояснил Левенталь.
— Сын мой младший.
Лицо Олби сложилось в мину, непонятную для Левенталя: как-то зябко сморщилось.
— Да, ужасно. И когда?
— Вот, четыре дня как.
— И вы ничего не сказали. — Это уже Левенталю.
— Не сказал, — отрезал Левенталь, не отводя глаз от брата.
Олби подбросило в кресле:
— Но это не тот паренек… на днях?..
— Нет, не тот, который был со мной. Он про Фила подумал, — он пояснил Максу. — Мы с ним недавно в кино ходили и наткнулись на мистера Олби.
— О, Фил. Постучать по деревяшке. Это мой другой сын, кого вы видели.
— А, двое детишек…
— Уходите вы или нет? — прошипел Левенталь.
— Вы сведете меня с Шифкартом?
Левенталь стиснул ему плечо:
— Вы уходите?
— Вы обещали мне помочь.
— Потом, потом. — Левенталя уже терзала почти непереносимая злоба. — И не думайте меня шантажировать.
— У вас дела, я, видно, мешаю, — сказал Макс.
— Какие дела! Никаких дел.
Олби встал, Левенталь с ним вышел в прихожую.
— Я еще вернусь за ответом. — И Олби уставился на Левенталя так, будто в первый раз видит. — Просто не верится. Такое у вас случилось… племянник! Мы с вами под одной крышей, а вы — хоть бы слово.
— Зачем я буду вам об этом сообщать, зачем? — Олби рта не успел открыть, он захлопнул дверь у него перед носом.
— Кто это? — спросил Макс, когда Левенталь вернулся. — Друг?
— Да нет, просто так, все заходит.
— Странный какой-то… — Макс прикусил язык, потом он сказал: — Но я не помешал?
— Да нет же, нет. Я собирался тебе позвонить, Макс. Но потом подумал, может, лучше обождать.
— Я вроде как ждал, что ты позвонишь, ты же принял участие, на похороны пришел, ну и вообще.
Макс к нему обращался почтительно, слегка официально, нащупывал слова со странной осмотрительностью, чуть ли не как чужой. Придавленный, явно страдающий — видел же, видел Левенталь, — он все-таки старался найти подходящий тон, без лишней фамильярности. У Левенталя больно, виновато сжалось сердце. Хотелось про это сказать Максу. Но как? Тут был риск нагромоздить еще новую тягость. И как разговаривать, если никогда, с самого детства, они часу вместе не провели? И он догадывался, что эта его квартира, эти его мягкие кресла, приличные ковры, контрастируя с нищенской мебелью на Статен-Айленде, разваливающейся, пока не выплачена и половина рассрочки, наводили робость на Макса.
— Так как у вас там? — спросил он. И думал, что Макс заговорит про Елену. Думал, он для того и пришел, чтоб о ней поговорить.
— Да как небось и положено.
— Фил — ничего?
— Ну, когда один ребенок уходит, другому не сладко, наверно.
— Он справится.
Тут Макс приумолк, и Левенталь посчитал, что он про себя решает, затевать ли ему разговор про Елену, в последний момент засомневался, борется с собой.
— Да, дети все одолеют, — повторил Левенталь.
— Я вот хочу тебя спросить, — начал Макс. — Уладить хочу, насчет этого специалиста. Он говорит, ты дал ему десять долларов за первый визит. — И сунул руку в карман.
— Ах, ну что ты.
Но Макс открыл бумажник, привстал, выложил десятидолларовую бумажку под лампой на бюро.
— Зачем это?
— Со всей моей благодарностью. Спасибо.
Откупился, без слов оценил Левенталь. Снова на него накатило прежнее раздражение против брата, и он, с легкой прохладцей, ответил: