Беатрис не нравилось оставлять Авелин одну даже на минуту, но с недавних пор та часто отказывалась от крови. Это была ещё одна особенность дочери: она легко могла обходиться без питания в течение месяца, а то и двух, тогда как Беатрис становилось нехорошо уже после пары дней вынужденного голодания. В ту ночь Авелин сказала, что не голодна и хочет прогуляться в лесу в одиночестве, и Беатрис согласилась. Сама она задерживаться не планировала, потому что с кормежками приходилось быть максимально осторожной. Не хватало ещё пустить по Поволжью слух об упырях.
Вернувшись домой ближе к рассвету, Авелин она не застала. Дочь любила прогуливаться вдоль реки, и, погруженная в свои мысли, могла забрести достаточно далеко. Беатрис наверняка пошла бы её встречать, если бы не опасность быть застигнутой дневным светом на полпути. Солнце почти не причиняло Авелин вреда, а для неё такая прогулка могла обернуться не самым лучшим образом.
Устроившись у окна, Беатрис напряженно вглядывалась в стремительно отступающую ночную темноту, обнажавшую неприглядность окраин уездного городишки. Мусорные кучи, выбоины в мостовых и покосившиеся крыши щербатых одноэтажных домишек. Рассвет обещал быть серым: небо затянули тучи, а петухи, вопящие на разные голоса по всей улице, скорее усыпляли. Беатрис сама не заметила, как задремала.
Проснулась она от резкой боли: в раскрытое окно лился солнечный свет, обжигая лежащую на подоконнике руку и ослепляя. Беатрис метнулась в сторону, глядя на покрасневшую воспаленную кожу. Ожог таял на глазах, но ощущения все равно были не из приятных.
— Авелин, это было очень мило с твоей стороны, — беззлобно бросила она, — могла бы разбудить или задернуть шторы.
Ответом ей было молчание, и Беатрис, окончательно проснувшаяся, поняла, что дочь до сих пор не вернулась. После прошедшего ливня запах свежести из распахнутого настежь окна смешивался с вонью городских нечистот, туч на небе практически не осталось, солнце светило вовсю. Поморщившись, Беатрис захлопнула ставни и прислонилась к ним спиной. Обоняние измененной в таких случаях было лишним, благодаря ему она особо остро реагировала на любые неприятные запахи.
Боль вернулась внезапно, пульсируя в затягивающемся ожоге и от него расползаясь по руке, а затем и по всему телу. Беатрис задохнулась от нахлынувших на неё ощущений, будто огонь пожирал её изнутри, а кожа плавилась. Каждое кошмарное мгновение растянулось во времени до бесконечности. Она слышала собственные крики как со стороны, а потом все закончилось. Беатрис рухнула на пол, жалея о том, что не может потерять сознание. Теперь ей казалось, что обожженные жаром огня, забитые сажей легкие с трудом раскрываются навстречу кислороду. Она царапала пол ногтями, чувствуя, как все внутри сжимается в попытках спасти себя от неведомой напасти. На краткие мгновения Беатрис потеряла сознание, а когда пришла в себя, почувствовала странную пустоту, идущую изнутри. Пустоту и холод.
— Авелин, — прохрипела она имя дочери, и пошатнулась, поднимаясь. С трудом удержавшись на ногах, какое-то время молча стояла, опираясь о спинку стула подобно безногому калеке, лишившемуся трости, потом схватила со стула накидку с капюшоном и вышла из дома.
День уже был в самом разгаре: повсюду сновали горожане. Кто спешил на центральную ярмарку, кто домой, нагруженный корзинами покупок, кто шел на гулянье, кто со службы в церкви. Беатрис вспомнила, что сегодня воскресенье, но суета вокруг сейчас меньше всего напоминала ей жизнь.
Она по возможности прижималась к стенам домов в спасительную тень. Плотная ткань защищала от солнечного света, а капюшон, надвинутый на лицо, заставлял встречных прохожих шарахаться в стороны и креститься. Беатрис не обращала на них никакого внимания, все её мысли были сосредоточены на Авелин. Она должна её найти. Найти и убедиться, что с ней все в порядке.
Беатрис не знала, сколько времени бродила в лесу, в тени деревьев, кутаясь в накидку и окликая дочь по имени. У реки ей встретилась ребятня, устроившая купанье. Едва взглянув на её лицо, мальчишки подхватили одежду и бросились наутек с криками:
— Ведьма! Ведьма!
Домой она вернулась далеко за полдень, села за стол и облокотилась на него, не снимая накидки. Беатрис смотрела прямо перед собой в одну точку, теребя кружевные салфетки, которые вязала Авелин. Она понимала, что первая мало-мальски разумная мысль о том, что произошло, её убьет.