Когда началась вся заварушка, он остался на месте. Джеймс равнодушно прислушивался к выстрелам и крикам, к топоту ног за дверями и, лежа на кровати, смотрел в одну точку. Их просто бросили, в открытых палатах, всех до единого. Джеймс не пошел за остальными пленниками, потому что свобода была ему не нужна, и ещё меньше хотелось оказаться нелепой жертвой шальной пули. Он пришел сюда за Хилари, но где она сейчас?
Джеймс слышал весь их разговор с тем длинным неряшливым типом, перед тем, как они занялись сексом. Хилари знала, что он здесь, но не пожелала даже увидеться с ним. Разве что в перспективе, возможно. Джеймс хотел бы иметь возможность послать такую перспективу куда подальше, только чтобы не вспоминать. Оторвать бы её любовнику яйца и затолкать в его грязную глотку.
Он не знал, сколько времени прошло, и понятия не имел, что творится снаружи, когда на пороге его палаты появилась она. Сначала Джеймсу показалось, что он снова бредит, но её голос, который сейчас было слишком больно слышать, звучал слишком громко для тяжелого сна.
— Джеймс, нужно быстро уходить. Я тебе помогу.
«Вот так просто? После всего того, что было между ним и тобой?»
Ему захотелось издевательские поинтересоваться, как она представляет их очаровательное семейное трио, и как будет выбирать любимого мужа на вечер. В странном полузабытьи Джеймс наблюдал, как Хилари подбежала к кровати, как положила пистолет на подлокотник и наклонилась к нему, предлагая опереться на её руку.
Человек, устроивший здесь цирк, был прав. Воспоминания обжигают не хуже раскаленных ножей, которые вонзают в твое сердце те, кому ты больше всего доверяешь. С этим стоит завязывать. С воспоминаниями и с людьми, вытирающими об тебя ноги.
Джеймс одним движением подхватил оружие, снимая с предохранителя и нажимая на спуск. Один раз, в упор. Он уже стрелял в неё раньше и хорошо помнил свои ощущения: ни капли сожаления, холодный, точный расчет. Перехватил её удивленный, растерянный взгляд, когда Хилари сползла на пол, зажимая руками рану в животе. Он помнил, как это было в прошлом, и сейчас будто испытал дежавю.
Ей было действительно больно, но и ему — не меньше. Джеймс не хотел, чтобы Хилари умерла быстро. Пусть помучается перед осознанием неминуемой смерти. Так же сильно, как терзался он, увидев сцену в её апартаментах. Сцену, достойную элитного порнофильма.
Она что-то шептала, но Джеймс не расслышал и не стал наклоняться. Положил пистолет на кровать, бросил сверху подушку. Тяжело опираясь о подлокотник, поднялся, перешагнул через неё, направляясь к выходу. Реальность сжалась до размеров картины, которую он видел перед собой: коридор, стены, вереницы палат, лестница.
Он спустился вниз и вышел из корпуса. Выстрелы стихли, что говорило о полной победе одной из сторон, и Джеймс догадывался, какой именно. Повсюду валялись тела охранников, пару раз он натыкался на персонал и пленников, которым не повезло нарваться на пулю. Тишина, воцарившаяся над Островом, больше напоминала минуту молчания. Даже глухой гул океанских волн, доносящийся из-за корпусов, сейчас казался зловещим.
Огибая корпус, Джеймс наткнулся на вооруженный патруль. Лже-Вальтер утверждал, что он был гостем, но браслет на его руке говорил о том, что он здесь не по своей воле.
Последнее оказалось кстати, Джеймса отвели к остальным узникам подпольных лабораторий. Их собрали в холле, в другом крыле. Восемь человек, не считая его: красивая афроамериканка, экзотичный латинос, двое азиатов, остальные европейцы. Все, кому удалось выжить. Присутствие четверых солдат однозначно намекало на то, что до свободы им ещё далеко.
Они старались держаться, но судя по выражению лиц, готовы были наложить в штаны. Вот они, венец эволюции, некогда всемогущая раса измененных. Трясутся за свои жизни, потому что лишенные своей силы, не способны даже на то, чтобы себя защитить. На примерах современных фильмов перестрелки воспринимаются детьми младшего школьного возраста, как нечто само собой разумеющееся. Выжил, подтянул штанишки и дальше пошел.
Джеймс по собственному опыту знал, как оно бывает на самом деле. Когда он впервые оказался на линии огня, его потом трясло около часа. После ещё минут двадцать он обнимался с унитазом, а когда смог стоять на ногах без боязни выхаркнуть собственный желудок на кафель казенного сортира, был больше похож на приведение, чем на человека.