— Интересно, почему? — горько усмехнулся Киар. — Может, тогда они быстрее вернули бы меня из башни?
— Я думал, что отец вновь тебя поселит в душу носителя! И я просто не дам тебя убить, никто же не предполагал, что Арман...
И замолк, оборванный Деммидом:
— Поссоритесь потом, для этого у вас будет полно времени. Какую правду ты хотел рассказать, Аши?
Слабость охватила внезапно, и Арман с горечью подумал, что повелитель-то был прав: не стоило ему переедать. Будто угадав его состояние, хариб повелителя осторожно толкнул его к креслу, и, дивное дело, Киар послушался. Сел поудобнее и даже не возражал, когда ему аккуратно накрыли колени пледом и сунули в ладони чашу с подогретым вином, заправленным пряностями.
Аши тем временем подозвал жестом хариба повелителя и прошептал ему что-то на ухо. Хариб поклонился, ускользнул тенью из комнаты, а Аши... Аши улыбнулся горько, как часто улыбался в теле брата, развел руки, запрокинул голову и, отрыв внезапно им душу, впустил их в свои воспоминания. Последним, что помнил Арман, было шелестом поставленного над ними щита: телохранители повелителя не забывали о защите.
***
Я осознал себя поздним летним вечером, на закате. Руки мои тогда были в крови, кровью пропахли волосы и одежда. Кровь была и моя, и не моя. Казалось, меня до этого долго избивали, болело все тело, у меня было вывихнуто плечо, и сломаны пара ребер. Но поражало не это. Осознание. Что носителя одного из двенадцати осмелились не только избить, но и сломать. Сломать до сильнейшего срыва. И сделать это мог лишь тот, кому он сильно доверял.
Я помнил лишь смутно, что происходило с носителем до его срыва. Моя душа растворилась в его, и воспоминания были затуманены человеческими болью и ужасом. Но я точно знал: валяющиеся в грязи изуродованные тела были близкими моего носителя, а стоявший надо мной человек, увы, носителем Нэскэ.
— Ты, наконец-то, сдался, — сказал он, скользнув мне пальцами под подбородок. — Ну и к чему было это упрямство? Мы могли бы избежать лишних жертв, столь плохо повлиявших на мою репутацию. Да и разум ты, увы, потерял... какая жалость. А мог бы еще немного и прожить... порадовать нас своим упрямством.
Порадовать? Тебе так нравится меня мучить? С каких пор?
Я не понимал, что происходит, но знал одно: мне нельзя показывать, что я проснулся. И что смотревший на меня теперь носитель Нэскэ был мне не другом, а самым опасным врагом. Я сам не мог поверить в это, как и в то, что носители моих братьев равнодушно заставили меня подняться и через мгновение втолкнули меня в холодную, пустую камеру, прямо на свежую солому.
Сюда можно было войти и выйти лишь при помощи магии. Магии, которую блокировал холодивший кожу ошейник. Они осмелились лишить меня силы! Лишь неумело, как-то по-детски, не как высшего мага! Впрочем, после произошедшего уже ничего не удивляло. Я ничем не выдавал своего присутствия и продолжал притворяться.
Они ушли, оставив меня лежать в залитой кровью тунике, в полной темноте. Ни единого лучика света. Ни единого звука. Отличное место и время, чтобы подумать. Но как бы я не думал, я не мог понять, что происходит и чем мой носитель и я заслужили подобное.
Время текло страшно медленно, я не знаю, сколько времени я провел в темнице. Время от времени в камере появлялся кто-то из носителей моего брата вместе с молчаливым слугой. Меня обмывали в свете магического светильника, осматривали, обрабатывали раны, чтобы те не загноились. Мою камеру тщательно убирали и меня заставляли пить какое-то дивное зелье, от которого разум мутился и становилось почти хорошо. До того момента, как эти дивные люди уходили.
Они думали, что этот смешной ошейник сможет меня остановить! Они даже не поставили оберегов на моей темнице, что настораживало еще больше. Эти люди будто не осознавали до конца своей и моей силы и не умели ею пользоваться... это высшие маги-то? Обученные телохранители? Связанные с полубогами?
Я долго не осмеливался поверить в их опрометчивость, всё боялся ловушки, боялся себя выдать, пока после очередного визита моих тюремщиков не понял... они глупы. Глупы и самонадеянны. И после очередного не сильно-то приятного визита, я стянул с себя ненавистный ошейник, еще раз, на всякий случай, осмотрел проклятую камеру, поставил на ней свои обереги, остерегающие от визита нечаянных гостей, и... преспокойно вышел в замок. Как был: только в заляпанной кровью тунике.
Свою ошибку я понял сразу: когда увидел расширенные от ужаса глаза слуги и остановил его крик легким всплеском магии. Убивать его не стал — мальчишка не был ни в чем виноват — лишь уволок в угол потемнее, чуть почистил память и стащил с него жесткую, но добротную тунику, легкие башмаки, и натянул все на себя. Слугу же так и оставил отдыхать в темном уголочке. Дальше-то что?