Ты опять ничего не помнишь...
«Что я должен помнить? Ты, наконец-то, ко мне вернулся? Где ты был, Аши, когда ты был так нужен?»
«Арману я тоже был нужен. А ты справился с принцем и сам, больше, чем справился...»
«Так справился, что разгневал твоего отца? Заставил его лично явиться в храм? Ты издеваешься? Да что произошло, может, расскажешь?»
Но Аши вновь замолчал, и Рэми, устав от этой проклятой духоты, приказал ставням на окнах распахнуться, но... ставни не послушались. И с возрастающим внутри беспокойством Рэми понял, чего ему не доставало... Виссавии! Боги, он больше не чувствовал Виссавии!!! Ее надоедливого присутствия, ее... душащей заботы и покровительства...
— Как это возможно? — выдохнул Рэми и жестом разнес ставни в дребезги. Дерево, еще миг назад крепкое, взорвалось вместе со стеклами брызгами, дыхнуло в спальню жаром, и встав в окне, Рэми не поверил своим глазам:
— Как?
Еще вчера, казалось, вечнозеленая, вечноцветущая Виссавия плыла в пронзительном зное. Осыпались на дорожки цветы, пожелтела листва, высохла земля до уродливой, пронизанной трещинами корки, и Рэми начал понимать...
— Это сделал я? — выдохнул он. — Но...
— Рэми, — едва слышимо донеслось с кровати и, взмахнув рукой, Рэми восстановил окна, скрыл их под плотными портьерами, вновь подарив спальне спасительную прохладу. Брат серьезно ранен, и сначала надо убедиться, что ему ничего не грозит, потом исправлять то, что творится за стенами замка... ему исправлять, кому же еще...
— Кто посмел... — прохрипел Рэми, и ужаснулся.
Ответ пришел сразу и бесповоротно, наполнив душу ледяным отчаянием. Рэми все пытался вспомнить и не мог, кто именно из телохранителей был рядом с Миранисом в проклятом храме, пытался найти мыслью Кадма, кого-то из братьев, принца, но... от него отгородились. От него все отгородились, ради богов! А у него сейчас не хватит сил перенести себя в Кассию, а даже если и перенесет, что он сделает, исчерпанный почти досуха? И что его так исчерпало?
— Миранис, — выдохнул Рэми.
— Думай, Рэми! Ты стоишь здесь, живой и невредимый, значит, с Миранисом все хорошо, — неожиданно холодно ответил Арман. — Я видел, что происходит с телохранителями, когда принц серьезно ранен. При этом он теперь в замке, под защитой отца, Радона и духа замка. Успокойся и подумай здраво, Рэми! Думай здраво! Если бы Кадм до сих пор был бы опасен, оставили бы его с Миранисом?
— Но если они все...
— Так ли уж и все? Сразу? Защита принца и телохранителей настолько слаба, что ее так легко прорвали? Всю и сразу?
— Но ты... — прошептал Рэми, не понимая, что брат ему хочет сказать. Почему голос его так холоден? Почему Илезар так спокоен, ведь его брат... его брат... Рэми покачнулся... боги, да что же...
— ... что происходит? — тихо прошептал Рэми, посмотрев в глаза брату. А что, если и он?
Арман улыбнулся мягко и требовательно похлопал по кровати рядом с собой и ответил:
— Если не хочешь, чтобы я встал и испортил кокон твоего дяди, сядь.
— Но Ар...
— Сядь рядом!
Рэми сел.
— Ничего не происходит, ничего, чего нельзя было бы исправить, — улыбнулся Арман, аккуратно отводя от лица Рэми прядь волос. — Виссавия твоя просто спит, ничего более. Когда она проснется, опять расцветет и позеленеет. А вот ты слишком бледен, брат. Тебя опять ранили?
— Нет, — выдохнул Рэми. — Просто исчерпан. Даже не помню, где... я ничего...
— Все хорошо, брат. Давай дождемся Мираниса и других телохранителей...
— Кадм...
— Давай дождемся других телохранителей, — почему-то настаивал брат. — Будешь бороться один, проиграешь.
— Мне кажется, что я уже проиграл... Радон...
— Битва еще всерьез не началась, а ты уже сдался? Ну-ну, на тебя это не похоже, брат...
— Дай мне тебя осмотреть... пожалуйста, я хочу убедиться...
— Вождь осмотрел, не волнуйся, мое темноглазое чудовище, — мягко ответил Арман, и от его улыбки стало спокойно, как в детстве. — Этого вполне достаточно. Если вдруг этого не хватит, есть Лиин. Вовсе незачем тратить на меня последние силы. Останешься со мной, брат, пока я слаб? Или опять побежишь спасать кого-то другого? Не смотри на меня так, я пошутил. Я так соскучился по твоему пытливому, глубокому взгляду. Так рад, что опять нет от него спасения. Но как долго ты еще будешь жертвовать всем ради меня?