Алкадий медленно подошел к брату, заметив, что мальчик страшно похудел, осунулся. «Ему всего двенадцать зим», – с неожиданной нежностью подумал Алкадий, касаясь светлых, выпачканных в песке волос. Аким вздрогнул, открыл глаза, увидел Алкадия и... бросился ему на шею...
Брат плакал. Алкадий был счастлив. Счастлив так, как никогда в жизни. Море помогло понять многое... море примирило с Виссавией, уняло спящую в душе страсть к чужой силе. Море успокоило.
– Ты вернулся, – всхлипывал Аким, прижимаясь к обнаженной груди брата. – Ты вернулся, а я боялся...
– Боялся чего, глупыш?
– Что ты останешься там...
Чувствительный братишка.
Алкадий никогда не понимал таких, как Аким: обычно тихие, податливые, как серебрившаяся в лунном свете вода, они в одно мгновение превращались в ледяную сталь... Но непонимание не мешало Алкадию любить… Брат был единственным по-настоящему дорогим для него человеком.
Но Аким уехал из Виссавии. Алкадий остался.
И уже жить не мог без моря, без волн, без их холодного покоя. И не жил... погружался в море все чаще, заплывал все дальше и умирал... тихо топил душу в одиночестве. Пока не встретил его...
Он и не думал, что тритоны заплывают так далеко. Он и не думал, что тритоны тоже стареют. Не думал, что тритоны когда-нибудь решатся с ним заговорить. Этот решился.
Зеленые волосы его давно потемнели, засеребрились в них седые нити, покрылось морщинами лицо, иссохли руки. Осыпалась местами чешуя, показав белесую, с зеленоватым оттенком кожу. Жаль его было, но в то же время старчески иссохшее, начинавшее разлагаться тело вызывало неосознанное отвращение... С трудом сдержав позыв к рвоте, Алкадий поклонился незнакомцу и ответил приветствием на приветствие: «И тебе доброго дня».
«Мои дни не бывают добрыми, – чужие мысли мешались в голове и подобно белесым червям, сжирали мозг. – Окажешь старцу услугу?»
«Чего пожелаешь, мудрейший?»
Виссавийцы приучили Алкадия уважать старость, потому развернуться и отплыть показалось низким и бесчестным.
«Убей меня... не хочу умирать тут долго... не хочу мучиться... понимаешь?»
Алкадий понимал. Как хранитель смерти видел он облако над тритоном, очень плотное облако, и предчувствовал скорый уход за грань полурыбы, получеловека... Но он все еще был виссавийцем. Виссавийцы никогда не убивают... и Алкадий не смог.
«Прости», – прошептал он, опуская в бессилии руку с кинжалом.
«Ничего, сынок, – ответил старик, и покрытая морщинами рука легла на руку Алкадия. – Тогда давай просто посидим... поболтаем».
Как долго они так сидели? Как долго старик говорил, а Алкадий слушал? Наверное, долго. Успел он забыть и о том, что перед ним полураспавшийся труп, что старик уродлив, что мысли его когда-то вызывали отторжение. Думал только об одном – никто и никогда до этого в нем не нуждался... только Аким, но Аким далеко, в проклятой Кассии... а старик тут...
А потом старик вдруг замолк. Тело его пошло дрожью, лицо скривилось в гримасе боли, и Алкадий в ужасе заглотнул соленой воды, впервые в жизни пожалев, что он не целитель...
«Помоги», – молил старик.
И Алкадий помог. Так, как сумел.
Он зарыл тело старика в иле, а потом долго сидел рядом, не в силах пошевелиться и поверить, что только что убил. Собственными руками. Из сострадания, но все же убил...
Очнулся он от прикосновения маленьких лапок к плечу... и, посмотрев на крошечного, с полпальца рачка, вдруг подумал: «Может, с ним я не буду одиноким?»
***
– Почему вы, виссавийцы, всегда стремитесь всех понять? – не выдержал Миранис. – Вот и Рэми... тоже всех понимает. Неужели это важно, почему кто-то поднял оружие? Он поднял... Значит, заслужил смерть.
– Алкадий не заслужил ее, – мягко поправил принца вождь и, когда Миранис открыл рот, чтобы ответить, быстро добавил:
– Смерть для него была бы милостыней, как и для меня. Но некоторые виды милостыни мы оказать не можем.
– Не понимаю... – вновь признался принц.
– Мне было всего семь лет, когда я нашел Алкадия на берегу, в тине, опутанного водорослями. Я был мал и глуп, хотя нет, сейчас я поступил бы так же... я помог ему встать и когда он пошатнулся, я чуть было не упал, оперся ногой о камень, наступив на сидящего на нем рачка. «Зря, – сказал тогда Алкадий, глядя на раздавленный панцирь. – Все это зря...»
Миранис посмотрел на сверкавшие за окном звезды и кисло улыбнулся.
***
Почему звезды всегда ему подмигивают? Издеваются? И почему воспоминания сегодня столь яркие, что не дают уснуть. Будто что-то или кто-то тревожит их, раскаленными клещами тянет из глубин памяти.