Арман был слабоватым магом, но главой рода и придворным. Ставить щиты его учили с детства, да такие, что редко какой высший за них заглянет. Да и кто осмелится заглянуть за щиты самого главы северного рода? И амулет брата помогал: лил в щиты силу, заделывал даже самые мелкие щели, укреплял и защищал лучше магии любого высшего. Так что «увидеть» Армана не удавалось никому, а внешне он редко показывал свои эмоции. Двор каждого научит притворству, холодной вежливости и внешней безэмоциональности. При дворе Армана величали ледяным клинком повелителя и мало кто знал его настоящего... да почти никто. Кроме самых близких.
Но в этой зале щиты стали не его защитой, а его слабостью. Только из-за щитов ему не верили, его не понимали, ему не доверяли. Арман криво улыбнулся, скинул с плеч тяжелый, шикарный плащ и медленно опустился на колени. Вокруг было так тихо, что он слышал биение своего сердца. Чувствовал всей шкурой пристальное внимание множества глаз. Они не знали, что он будет делать. Они ждали, настороженно, внимательно, пока он аккуратно подчищал сознание, освобождая его от власти мыслей. Они синхронно выдохнули, когда Арман в один миг опустил щиты...
— Что ты делаешь? — прошипел Миранис и замолчал, когда на него шикнул отец.
Правильно. Пусть молчит. Мешает. Арман воссоздал в сознании образ брата, телохранителей повелителя, Деммида и Мираниса. Все высшие маги. Всех простой народ и даже арханы боятся до безумия. Всех теперь ненавидят, потому что не понимают... он... он понимал. С первого мига появления брата на свет, он купался в лучах его силы. Он помнил первый раз, когда ему дали подержать Эрра. Первую улыбку брата, невинный взгляд огромных, широко распахнутых глаз. Помнил первое мимолетное прикосновение пухлых пальчиков к своим волосам, помнил его первый шаг, его первое слово, первое проявление чистой, яркой силы. Его доброту, милосердие и открытость по отношению ко всем в этом мире.
Он помнил, как в первый раз увидел повелителя. Помнил, как Деммид специально для него притушил свою силу, как сам помог ему подняться и мягко сказал: «Мой мальчик, мне так жаль. Я не смог уберечь ни твоего брата, ни твоего отца».
Арман вспомнил первое письмо Мираниса, что жгло сердце неожиданной искренностью, вспомнил, как в первый раз вскочил на гибкую спину Искры... ларийский конь, драгоценный подарок Мираниса. Но еще большим подарком была спасенная жизнь...
Миранис. Вечно ироничный. Вечно язвительный. Вечно упрямый. Его телохранители, что смотрели временами холодно, но... когда надо, вставали в бою рядом с Арманом. Плечо к плечу. Ни разу не подвели. Ни разу не предали. Ни разу не отказались прийти на зов. Ни разу не проявили неуважения при посторонних. Весь двор был уверен, что Арман находится под личным покровительством Мираниса и его телохранителей. И посмел бы кто усомниться... И ни разу у Армана и мысли не промелькнуло, чтобы кого-то из них предать. Верных друзей не предают. Ни пока они живы, ни когда их не станет.
— Узнаю своего братца, — раздался рядом язвительный шепот Илераза. — Кажется еще тем врединой, но если уж кого считает своим, защищать будет до последнего.
— Мы поняли, Арман, — выдохнул рыжеволосый. — Достаточно. Мы не должны видеть большего. Даже того, что ты нам показал, не должны. Слишком много...
...доверия. Арман и сам это знал.
Щиты восстановились так же быстро, как и упали. Наверняка, Ниша поспособствовала. Встать с колен Арману не дали. Легла на плечо тонкая рука Ниши, полилась в кожу ее сила, отозвались жаром татуировки. Арман вдохнул глубоко, выдохнул собравшуюся в груди боль, и начал говорить. Слова клятвы давались легко: почему бы не поклясться в том, что он и так собирался сделать? Это всего лишь слова, хоть и скрепленные магией.
А вот дальше... Арман закрыл глаза, Ниша все так же лила в него силу, горел на груди жаром амулет брата, и маги начали один за другим давать клятву. Много, много клятв. Много слов. Много чужой силы, раздирающей душу в мелкие клочья. Больно... это выдержать. Дышать больно.
«Я рядом, Арман, — продрался через жар магии голос повелителя. — Просто выдержи. Мы проверим каждую клятву»...
Проверим? Хорошо, Арман сам уже мало что соображал от боли.