– Федор Михайлович, вы скромничаете. Я являюсь давним почитателем Вашего таланта. И мне кажется, всё, что Вы пишете, просто прекрасно. Да, именно прекрасно. И этого уже достаточно, чтобы спасти мир.
– Прекрасно? То есть Вы хотите сказать, что красота спасёт мир! Отличная мысль! Просто великолепно. Пожалуй, я вложу её в уста своего героя. Роман, знаете ли, будет называться «Идиот».
– Обязательно прочту.
Но тут заходящее июньское солнце осветило лицо Фёдора Михайловича. Красные, бурые и алые блики заиграли на могучем лбе великого писателя. Это так испугало Павла Александровича, что он вынужден был бежать из Старой Руссы.
Так он и ездил, то к одному, то к другому, и всё время чего-то боялся. Боялся и днём, и ночью. И у нас есть тому документальные свидетельства. В архиве хранится значительная переписка Павла Александровича. Во многих письмах он даёт детальное описание своим фобиям. Вот, допустим, письмо, адресованное некоей помещице, жившей в соседнем имении:
«Милостивая государыня! В своём вчерашнем письме Вы известили меня, что по случаю именин Вашей племянницы у Вас готовится большой праздник. Вы созвали множество гостей и приглашаете также меня. Боюсь, однако, что не смогу Вас порадовать своим присутствием. На бал придут Достоевский и Толстой, а я их очень боюсь. И всё же Вас я боюсь ещё больше, поэтому, наверное, всё-таки приду.
Должен Вам сказать, что больше всего меня пугает, когда я представляю, как Вы щурите свои глаза и начинаете с улыбкой смотреть на меня. Мне всё кажется, что Вы леденящим душу своими добрыми нотками голосом скажете:
– Это всё Вы!
Я отвечу:
– Да, да, конечно, я!
– А вот и нет, вовсе не Вы.
– Нет, конечно, не я.
– Что Вы всё поддакиваете, значит и правда в чём-то виноваты?
– Виноват, исправлюсь.
– Ха! Ха! Ха!
Нет, положительно, это всё очень страшно. Вы знаете, что я вообще человек страхобоязненный. А как подумаю, что Вы меня так отчитываете, сразу становится не по себе. Приму, пожалуй, валерьянки – доктор Керженцев прописал. Нет, мне вообще, наверное, лучше уехать на лечение на воды. Ладно, там Толстой, его бороду вполне можно понять и объяснить страх перед ней. Достоевский тоже со своим мрачным юмором понятен. Но Вы пугаете по-другому, совсем необъяснимо и иррационально. Я путаюсь в мыслях от страха, когда Вас вижу. Я весь дрожу и готов упасть на колени. Я Вас боюсь!
P.S. Ужасно страшно жить в таком хаотически-гармонизированном мире, как наш».
Вот такое занимательное письмецо. Теперь вы увидели, дорогие читатели, в каком постоянном ужасе жил этот человек. Но, наверное, историю его на этом месте можно было бы уже закончить, если бы мы не боялись упустить дальнейших весьма важных обстоятельств жизни сего персонажа.
По своему обыкновению и привычке Павел Александрович в какой-то момент так сильно чего-то испугался, что сбежал за границу. Там он и остался до конца своих дней. Кажется, именно здесь он стал менее боязливым. Первое время он долго проживал в Берлине, пока его опять что-то не испугало. Тогда он переселился в Прагу, откуда уже не уезжал никуда. Здесь у него родился сын Франц. Но странное дело, сын оказался чистокровным евреем, хотя и отец и мать его Дульсинея Прокофьевна Тобосская не имели в роду никаких неславянских инородцев. Павел Александрович придумал ласковое прозвище для своего сына. Он называл его «Кафка», что в переводе с чешского означает галка.
Бывало, сядет гордый отец у колыбели сына и начинает нашёптывать:
– Кафочка, мой ненаглядный! Расти большой и умный.
Под эти нашёптывания мальчик и рос. Но он оказался очень странным ребёнком. Как только Франц научился писать, он первым делом составил список всех вещей, которых боялся. И по мере взросления таких вещей и явлений становилось всё больше, соответственно с их количеством увеличивался и список. Уже окончив школу, Франц начал писать письма отцу, в которых ругал последнего и обвинял его во всех смертных грехах, а особенно в том, что он, Кафка, очень сильно его боится. Но это не помогло избавиться Францу от страха перед отцовской властью. В конце концов, он плюнул на всё это и занялся литературой. Так он и стал писателем. А что ему ещё оставалось делать при таком-то страшном отце?
Мудакъ
Меня обозвали мудаком. Так прямо и сказали: «Вы – мудакъ». Знаете, как в старом немом фильме: вначале изображается поза и мимика героя, а затем идут титры. Я, значит, стою с нелепой гримасой на лице, и затем выплывает это сакраментальное «мудакъ».
– Вы – мудакъ, – говорит мне мой начальник.