То был подготовительный этап, внешне достаточно безобидный, хотя и нудный – в том плане, что на стены нужно было нанести более тысячи глифов. В трёх разных скотобойнях Борис приобрёл около девяти литров свиной крови, по трёхлитровой банке в каждой. Их надлежало установить на полу, по углам треугольника, который понадобится изобразить вписанным в два концентрических круга и снабдить соответствующими ритуальными символами.
– Я думал, когда вызывают демонов, рисуют пентаграмму, – сказал Борис.
– Мало ли что ты думал, – нервно произнесла Таисия, изображая на стене угловатые глифы, поминутно сверяясь с распечаткой. – Во-первых, мы не вызываем Ехидну, а призываем. Во-вторых, она не демон. А в-третьих, пентаграмма – это мужской знак, в отличие от тригона. Мы здесь имеем дело с женским началом.
Страшнее всего было со свинкой. Жертвенное животное, приобретённое у фермеров, лежало на боку со связанными ногами и то и дело скрипуче взвизгивало. Свинье надлежало распороть брюхо, зацепить трос подвешенного под потолком блока крючьями за кишечник и поднять жертву в воздух. На резонный вопрос Бориса Стас ответил:
– Ты читаешь шведские детективы?
– Что-то вроде «Девушки с татуировкой дракона»? Читал.
– Нет. Я про более старые говорю. Пер Валё, Май Шёвалль – «Негодяй из Сефлё». Знакомо?
– Нет.
– У этих авторов встречаются весьма занятные описания. Которые можно принимать к сведению... Ага, вот, – произнёс Стас, что-то найдя у себя в телефоне. – Слушай:
«Многому из того, что я знаю и умею, меня научил Стиг Нюман.
– Например?
– Ну, например, как выхолостить живую свинью, чтобы свинья при этом не визжала. Как отрубить ноги той же свинье, чтобы свинья при этом не визжала, как выколоть глаза, как, наконец, вспороть ей брюхо и содрать с неё шкуру, и чтобы она по-прежнему не визжала.
Он передёрнулся:
– А знаешь, как этого добиться?
Мартин Бек качнул головой.
– Очень просто. Надо вырвать у неё язык».
Но если здесь Бориса лишь передёргивало, то предстоящая встреча с Ехидной, а точнее – с её материальной оболочкой, вогнала Красовского в хтонический ужас. Ибо именно на него возложили важнейшую часть ритуала – совокупиться с богиней и отдать ей семя, с тем, чтобы та в ближайшее время породила новую бестию, предназначенную для извлечения ценностей из окружающего мира.
– Чёрт возьми, я отказываюсь от этого! – заорал Борис, едва лишь понял, что он него, собственно, требуется.
– Только попробуй... – прошипел Стас.
– Между прочим, – произнесла Таисия, – не так давно он сам через это прошёл. И, как видишь, с ним ничего страшного не случилось.
– Правда? – Борис посмотрел на Стаса, словно видел его впервые.
– В общем, да. Но, знаешь, я бы предпочёл, чтобы впредь это делал кто-то другой. И этим «другим» будешь ты. Не забывай, по чьей воле мы находимся тут, и с чьей подачи сейчас станем приносить животное в жертву.
– Помни и о том, что фэйя на этот раз будет тебе особенно близка, – улыбнулась Таисия. – И о том, что золото и доллары на дорогах не валяются.
– Послушай... – Борис покосился на женщину. – Стас, можно я у тебя кое-что спрошу. Только наедине.
– У нас нет секретов друг от друга, – отрезал Стас. – Спрашивай.
– А что, если у меня тупо не получится? Ну, не встанет?
– Во-первых, ты примешь виагру, – сказала Таисия. – Рисковать нет смысла.
– Во-вторых, тебе и без таблетки захочется, – блудливо усмехнулся Стас. – Это ведь не просто женщина. Это богиня.
Борис в очередной раз вышел из дискуссии, понимая, что аргументов у него нет.
...Свинья даже с вырванным языком громко хрипела и рычала, пока Стас собственноручно распарывал ей брюхо острым ножом снизу доверху. А когда зацепленные за петли кишечника крючья потянули животное под потолок, она даже попробовала завизжать. В зеркале отражалась вторая свинья, словно бы исполосованная, точно зебра. Оставив истекающую кровью жертву висеть в помещении с душевыми кабинками, трое вернулись в моечную, где по углам горели чёрные свечи. Черными же простынями Таисия задрапировала маленькие окна. По требованию Стаса Борис опустился на четыре кости перед нарисованным треугольником, а Таисия достала телефон и включила запись какого-то текста, зачитанного ею нараспев, судя по всему, на греческом. В некоторых паузах, отмеченных на записи негромким сигналом зуммера, женщина проговаривала слово «эрхомайе». Из соседнего помещения доносились стоны и хрипы вздёрнутой за потроха свиньи. Внезапно потянуло холодным воздухом, пламя свечей затрепетало.