Как же в таком случае вы можете утверждать, что всё было не так как в официальной версии? Вы же не эксперт?
Лапочка, я столько этих слепков перевозила, что в пору и самой идти в патрульные. Если бы только не ноги, задорно пожаловалась она, приподняв полу халата и продемонстрировав всем присутствующим выпирающие из под кожи узловатые вены, которые каким-то волшебным образом совершенно не мешали её нынешней (и похоже единственной за всю жизнь) профессии.
Больше она не вымолвила ни слова. Да о ней больше ничего и не слышали. Поговаривали, что после интервью её молчание тоже было очень хорошо оплачено.
Правда, после подобных заявлений, ещё пошумели немного. Но лишь для приличия - не больше. И поскольку очевидцы неукоснительно держались официальной версии, то вскорости все и затихли. О деле скоро забыли, а Он исчез. Поговаривали, что отправился в горы. У нас любят поговаривать. Нет не Говорить (с большой буквы), а именно поговаривать. Мы, несомненно, любим говорунов, но сами никогда не опускаемся до их уровня, упиваясь собственной неопровержимостью и превосходством, которым обладает лишь поговариванье. Это же мать его современное искусство, которое никому не следует разъяснять. И остаётся либо всё принимать на веру, руководствуясь лишь статусом художника, либо хохотать во всю глотку.
А вот и Клэр. Кому-кому, а ей уж точно не до поговариваний. Наверное, снова ночевала в кабинете. Взращивать, лелеять, оберегать чужую идею не так-то просто. Тем более если есть собственные амбиции. Тем более если знаешь, что идея обречена. Тем более если не знаешь, когда наступит конец.
Поначалу ты с восторгом всматриваешься в еще несформировавшиеся очертания схожие на ранней стадии с сотнями тысяч других идей. Пытаешься отыскать в ней что-то своё, что-то индивидуальное, частичку себя. После наблюдаешь, как она делает первые шаги, начинает говорить, читать... возражать!
Работаешь с ней ежедневно. Придаёшь форму. Не замечаешь, когда она начинает жить собственной жизнью. Не замечаешь, когда она перестаёт принадлежать лишь тебе. Не замечаешь, что сама уже принадлежишь ей.
И Клэр подобралась к последней стадии. Не каждая выдержит. Да не каждая даже признается себе в этом. Но Клэр справляется великолепно. Каждый день как сражение. Поправить только причёску и можно заново морочить смерти голову.
Если бы не хотела спасти каждого, было бы намного легче, но она не хочет больше никого терять. И теряет при этом себя. Стирает ластиком кусочек собственной жизни после каждого восхода солнца, которое разбудит её подопечных. Родителей своих она отдала без боя и больше такого не повторится. Будьте уверены!
А в парке дети репетируют представление. Скоро уже день... какой-то там национальной гордости. То о чём все говорят, но никто не видел собственными глазами. То чем восторгаются, но не могут объяснить почему. То, что невозможно не измерить, не запереть. Чему же ещё можно посвящать праздники как не тому, что через десяток лет можно будет с гордостью объявить вне закона?
Но скоро Вы и сами всё увидите - на празднике. А сегодня только репетиция. Дети в отглаженных розовеньких рубашечках, аккуратно застёгнутых на все пуговички, чёрных брючках с тщательно проутюженными полосочками и начищенных до блеска миниатюрных башмачках расположились ровными рядами (насколько позволял их возраст и степень возбуждения) с одной стороны широкого каменного моста. Ранее под ним бурлил ручей, с рёвом вырывающийся из скалы на северо-востоке, замедляющий своё течение, прорываясь через каскад декоративных изгибов протянутых к западу и уже мирно впадающий в чудное озеро со стайками беспечных лебедей. Но сейчас от него остался лишь чёрный безжизненный рубец, а от озера и того хуже - кусок болота, где жизнь начинала понемногу оживать только во время затяжных дождей. Об этом можно было судить по назойливому переквакиванию тамошних жаб, пришедших на смену гордым пернатым, покинувшим эти места навсегда. Жаб, которые и ожидать-то не могли, что однажды, обратят на себя внимание самого фельдъегеря (так его называли только за глаза, разумеется), проезжающего в неурочный час мимо озера.