То, что для меня оказалось немыслимым и шокирующим, для них было естественным. Вот такой конфликт точек зрения. Не поколений, не культур — скорее, возрастов.
Боги, как же все сложно!
Мне опять захотелось плакать.
Скрипнула тихонько дверь. Щелкнул выключатель — зажегся свет. Я зажмурилась, умом понимая, что кто-то вошел и надо с этим кем-то поговорить, что нельзя вот так сидеть, цепляясь за мокрый кафель…
Понимала — но заставить себя действовать не могла.
Максимилиан или Дэриэлл? Не важно. Пусть уходят. Мне надо подумать и решить уже что-то. Как себя вести, к чему стремиться — хватит уже плыть по течению. А то занесет куда-нибудь к водопаду.
Зашуршали краны. Сначала я не заметила изменений, а потом плечи и спину начало покалывать. Чувствительность возвращалась… И просыпающимся нервам даже теплая вода казалась кипятком.
— Прости.
Все-таки князь. Голос был таким тихим, что мог и просто померещиться, но не узнать его я не могла.
В груди вскипели пополам злость и обида. Ведь это все из-за него! Он разрушил всю мою прежнюю жизнь, приучил думать только о нем, разлучил со звездой, заставил впервые поругаться с мамой и — невольно — причинить боль Дэриэллу.
Злости стало чуть больше.
— Прости меня, маленькая, — чуть громче.
Я подняла взгляд. Максимилиан сидел напротив, очень близко. Он смотрел прямо на меня, не отрываясь и не мигая, обхватив колени руками, словно мерз. Капли воды из душа оседали на голых плечах и блестели в волосах, как искусственные бриллианты. На белом-белом лице глаза словно излучали синеву.
— Прости меня, — повторил он в третий раз так, словно действительно чувствовал вину и неуверенность. Будто бы князь был таким же подростком, как я, впервые и необратимо влюбленным, неопытным, непонимающим себя и это непостижимое, прекрасное существо напротив. Такая совершенная и приятная иллюзия равенства! Но три с половиной тысячи лет, но темный голод, но тени мертвецов за плечами и огонь глубоко внутри…
Я уже не верила в мальчишку из потайной горной долины, из страны, которой никогда и нигде не было и нет.
Он, князь, шакаи-ар, телепат — как он мог превратить это утро в кошмар?
— Никто не совершенен, — тихо произнес Ксиль, отвечая на мои мысли. — Ошибаться могут все. Даже те, у кого тысячи лет позади. Если ты случайно причиняешь боль тем, кого любишь, то это бьет по тебе рикошетом так же сильно, как впервые. И сколько бы ни было воспоминаний, все равно становится страшно: а вдруг именно сейчас ты не сможешь ничего поправить. Вдруг они не простят. Опыт шепчет: все проходит, и сие пройдет … Но это плохая анестезия. И плохое успокоительное. Все равно больно и страшно.
Я поежилась. Странное было ощущение: спина уже отогрелась и вода казалась просто горячей, а вот на ногах онемение еще не до конца сошло, и на босые ступни словно кипяток лили. Пар заволакивал холодную кафельную пустоту ванной призрачным теплом.
Или на меня так действовали слова Ксиля?
— Очень впечатляющая речь, — губы почти не слушались, будто я заново училась говорить. — И часто тебе приходилось утешать истеричных девиц после соблазнения?
Боги, какую чушь я несу… Какое соблазнение? Какие девицы? И почему мне хочется плеснуть в эти синие глаза кислотой, чтобы они не вытягивали из меня душу?
Ксиль опустил ресницы. На них тоже застыли прозрачные капельки воды.
— Я никогда никого не утешал, Найта, — мое имя прозвучало так лично, так невыносимо интимно, что вновь стало жарко. — Я никогда не пытался вогнать свои поступки в рамки каких-то обычаев и традиций только для того, чтобы продлить отношения. И никогда не просчитывал каждый свой шаг затем, чтобы желание разделить с кем-то жизнь стало реальностью. Да и не хотел этого…
— Чего?
Пар становился все гуще. Он почти заглушал слова и очень хорошо прятал лицо.
— Делить жизнь на двоих. А с тобой — хочу…
Вот так, просто. Да у него все просто! А мне потом мучаться!
— Почему? — быстро, еще до того, как он договорил, откликнулась я. Горячие струи из душа разбивались о плечи, стекали по спине. Слив уже не справлялся с потоком, и на полу было по щиколотку воды. — Чего во мне такого особенного? Чего такого ты не нашел за тридцать шесть веков во всех своих подружках, что есть во мне? — я по-прежнему шептала, но Ксиль втягивал голову в плечи, как от крика. — Почему ты следуешь сейчас моим желаниям, а не своим, почему пытаешься сам подстроиться, а не перекраиваешь меня? Почему, Ксиль?