- Я не... - начал было мальчик, но посох учителя уже обрушился на его плечи, оцарапав рогулькой щеку до крови.
Еще два удара последовали один за другим. Учитель Лин-кифаред не был воином, хотя хлестал сильно и беспощадно, забывшись в раздражении - иначе он бы заметил, занося посох для очередного удара, как глаза мальчика полыхнули безумным огнем, а из закушенной нижней губы упала на землю почти невидимая капелька крови; упала, подобно жертве на алтарь Ареса-Эниалия, кровавого сына Зевса, ненавистного отцу.
Нет, учитель Лин не был воином, и поэтому опустил посох в четвертый раз, промахнувшись и сгибаясь пополам от резкого удара локтем в живот, и правая рука Алкида неумолимым кольцом охватила его шею, заставляя нелепо вскинуть гладко выбритый по микенской моде подбородок, а левая ладонь мальчика легла на затылок Лина почти ласково; Алкид крутнулся, припадая на колено, ноги учителя Лина брыкнули, отрываясь от земли, и послышался слабый хруст, какой бывает, когда ломается сухая ветка...
Автолик был не прав.
Мальчик стоял на коленях возле тела учителя Лина, и лишь одна мысль пульсировала в его мозгу, подобно воспалившейся ране: "Автолик не прав. Не прав. Не прав..."
И в сухих глазах Алкида медленно угасало темное пламя.
- Ты нарочно! - донеслось от ворот. - Ты нарочно разозлил Автолика! А наказал он меня! Ты нарочно, мы так не договаривались!
- Да, Ификл, - еле слышно прошептал Алкид. - Мы так не договаривались...
Ификл вдруг замолчал, став похожим на бегуна, с разгону налетевшего на невесть откуда взявшуюся каменную стену, и во все глаза уставился на брата и на труп Лина с неестественно вывернутой шеей.
Рядом с головой учителя валялся костяной плектр, до половины зарывшийся в пыль.
- Это я виноват, - тихо сказал Ификл, мгновенно присмирев и подходя ближе. - Я порвал струну и убежал. А он...
Алкид ничего не ответил, глядя то на свои руки, то на мертвого Лина.
- У тебя не было приступа, - утвердительно бросил Ификл. - Я точно знаю, что не было.
Алкид медленно кивнул.
- Тебя будут судить, - Ификл нахмурился, отчего лицо его сразу стало значительно старше. Если бы мать видела Ификла в этот миг, она бы вздрогнула и отвернулась - Алкмена уже видела это лицо, лицо Амфитриона, когда он случайно убил Электриона, правителя Микен и отца Алкмены.
- Тебя будут судить. Даже если я скажу, что это из-за меня - судить будут тебя.
- Он несправедливо побил меня, - набычившись, Алкид затравленно огляделся по сторонам, словно обложенный собаками лис. - Я не виноват.
- Да. Лин несправедливо побил тебя, а Автолик несправедливо побил меня. Только Автолик жив, а Лин - нет, и все остальное не имеет значения.
- Меня будут судить, - похоже, Алкид лишь сейчас понял это.
- Да. И в лучшем случае отцу придется сослать тебя. В Фокиду или на Киферон. Надолго. Может быть, навсегда.
Алкид встал и с трудом отвел взгляд от тела Лина.
- Мы поедем вместе, - Ификл коснулся исхлестанного плеча брата, другой рукой поправляя свою разорванную одежду. - Хоть в Гиперборею, хоть в Тартар - я поеду с тобой. Еще не знаю, как, но им придется сослать и меня тоже.
Близнецы посмотрели друг на друга и криво улыбнулись.
- Герой должен быть один? - невесело спросил Алкид.
- Да, - очень серьезно ответил Ификл. - Герой должен быть один. Мы же не виноваты, что нас двое... и что все от нас чего-то хотят.
Уже у входа в мегарон Ификл на мгновение придержал брата.
- Локтем? - спросил он. - Локтем в живот? И на колено после захвата?
Алкид кивнул.
- Я так и думал, - грустно сказал Ификл. - Я так и думал... только никому показать не успел. Даже Автолику - он меня сразу пнул. А они все смеялись - и дылда Поликтор, и Ликомед, и Павсаний-дискобол, и... Лучше б ты Автолика кинул - у него шея крепче!
2
"Старею", - обреченно подумал Амфитрион, сжимая голову руками, и сам поразился этой незванной обреченности, явившейся подобно гостю, которого и видеть не хочется, и выгнать нельзя.
Он бессмысленно пригладил волосы, потом посмотрел на свои ладони широкие, мозолистые, с резко прочерченными линиями судьбы.
Поперек линии жизни лежало несколько волосков.
Один темный и три седых.
Амфитрион сдул их, и волоски закружились в воздухе, медленно, словно нехотя, опускаясь на пол.
...Полночь застала его в мегароне, где он сидел в полном одиночестве у старого любимого столика с резными ножками в виде львиных лап; за кубком вина, из которого Амфитрион так ни разу и не удосужился отхлебнуть.
Дом спал тревожным сном измотавшегося за день человека, знающего, что день грядущий не принесет ему облегчения. Спали рабы и слуги, уставшие судачить и ужасаться, забылась скорчившаяся на ложе Алкмена, чей остановившийся взгляд до сих пор преследовал Амфитриона - он всерьез боялся, что рассудок жены не выдержит обрушившегося на нее несчастья; спала зыбким старческим сном нянька Эвритея, и никто не знал, что ей больше не суждено проснуться здесь, в этом доме, в этом суетном мире лишь душа тихо умершей няньки на миг очнется по пути в Аид, чтобы пройти мимо Белого Утеса и обрести вечное забвение... и еще спали в своих покоях мальчики-близнецы Алкид и Ификл, каждый из которых утверждал, что именно он - убийца Лина-кифареда, а второй врет, выгораживая брата.
Ладони Амфитриона сжались в кулаки и опустились на столик, заставив вино испуганно выплеснуться из кубка и растечься иссиня-черной лужицей.
"Вот оно, проклятье рода Персеидов", - думал Амфитрион, потому что не думать об этом было нельзя, потому что думать о теле Лина, приготовленном для завтрашнего огненного погребения, было стократ больнее; думать об убитом, об убийце, пока все не замыкалось в один пылающий круг, пока не становилось все равно, о чем думать, как иногда бывает все равно, куда воткнуть себе нож - в сердце, в горло, в живот... все равно куда, лишь бы по рукоять.
Амфитрион хорошо помнил своего деда, великого Персея - желчного, молчаливого старика, чьи руки почти всегда были сцеплены за спиной, словно Персей ненавидел их и старался не замечать эти руки, метнувшие проклятый диск, который и убил Акрисия, деда Персея, всю жизнь прятавшегося от собственного внука. Маленький Амфитрион очень боялся неласкового старика, и лишь возмужав, понял, что Персей тогда был отнюдь не стар - чуть старше сорока пяти, что для полубога-героя, в чьих жилах течет и ручеек божественного ихора, заменяющего Олимпийцам смертную кровь, является отнюдь не преклонным возрастом.