И островок вокруг Амфитриона стал вдвое меньше.
Что-то происходило сзади, за воротами, в доме или во дворе, что-то творилось там, вынуждая обернуться, разобраться, выяснить - но оборачиваться было нельзя, потому что любое неосторожное движение могло быть истолковано капризной судьбой, как слабость, неуверенность, как возможное согласие; если что-то еще и держало толпу - так это сорокапятилетний человек у ворот, седеющий мужчина с бронзовым взглядом, которого уже мало кто помнил, как Амфитриона-Изгнанника, или как лавагета Амфитриона, сокрушившего тафийских пиратов. Десять с лишним лет спокойной, ничем не выдающейся жизни - вполне достаточный срок для забвения; для большинства он был просто мужем Алкмены, родившей Зевсу будущего героя.
Оборачиваться было нельзя.
Толпа скоро поймет, что убить его, Амфитриона, гораздо проще, чем колебаться или принимать решения; но каждое выигранное мгновение - это миг жизни живых.
Может быть, еще удастся дожить до рассвета.
Ремесленник потоптался на месте, потом ни с того ни с сего уставился поверх головы Амфитриона, как если бы на заборе объявился Гермес-Килленец в своих крылатых сандалиях.
Дружки ремесленника тоже подняли головы и взволнованно засопели.
- Ишь ты! - непроизвольно вырвалось у того, что с копьем. - Во дают... которого ж на алтарь-то?
"Нельзя оборачиваться, - как заклинание, твердил Амфитрион, нельзя... нельзя!"
Босые пятки ударили в землю слева и справа от него; и какой-то увесистый предмет шлепнулся рядом, тупым и жестким краем больно зацепив лодыжку.
- Держи, отец! - в правую ладонь ткнулось нечто знакомое, и Амфитрион не сразу понял, что это - рукоять меча.
Ладонь поняла это гораздо раньше, вцепившись в оружие.
- Держись, отец! - ремень щита охватил левое предплечье, и привычная тяжесть заставила руку согнуться и выдвинуться вперед.
Ремесленник попятился, чуть не сбив с ног зазевавшегося приятеля; в глазах его появилось озадаченное выражение человека, сообразившего, что именно в его живот меч войдет первым, и не знающего, что теперь делать: бежать или нападать?
- Мать же вас заперла, оболтусы! - бросил Амфитрион, становясь так, чтобы краем щита прикрыть Алкида, норовящего сунуться вперед.
- Вот еще! - презрительно отозвались близнецы, опираясь на дротики. Тоже мне - дверь называется! Мы потом починим...
Камень, брошенный из задних рядов толпы, пролетел мимо уха Ификла и ударился об забор. Женский вопль: "Что вы делаете?! Мы ж не знаем который..." задавленно смолк, утонул в агрессивном гуле, вспугнутой птицей взмыл над толпой тот самый знакомый визг: "Бейте! Бейте, фиванцы! Зевс различит - который..."; второй камень грозно прозвенел о бронзовую бляху щита, упав к ногам Алкида. Толпа пришла в движение: многие женщины, старики и просто трусы старались протиснуться куда-нибудь подальше от эпицентра событий, не желая из зрителей превращаться в участников возможного побоища; наиболее рьяные кричали и размахивали кто чем, но вперед пока не лезли - ждали первой крови.
- И-эх! - очнувшийся ремесленник выхватил у приятеля копье и замахнулся для броска.
Амфитрион чуть присел, повернув щит и отслеживая неумелый взмах, моля богов только о том, чтобы сыновья не двигались с места, чтобы глупая и пылкая юность не бросила их на старое щербатое копье; руку с мечом он отставил далеко вправо, пытаясь преградить дорогу Ификлу - и шальная, нелепая мысль молнией сверкнула на самой окраине сознания, мысль о том, что за такую отставленную руку Кастор устроил бы нерадивому ученику...
Над головой жестко свистнула стрела - Амфитриону показалось, что древко стрелы чуть ли не взъерошило ему волосы - и до середины вошла в выпученный глаз ремесленника, выставив из основания черепа хищное узкое жало.
Сила удара развернула уже мертвого, но еще не упавшего человека боком, и Амфитриону была хорошо видна эта длинная стрела, наискось перечеркнувшая голову.
Вторая стрела вонзилась, дрожа оперением, под ключицу одному из семи любителей жертв, заставив того вскрикнуть и выронить нож; остальные тут же наладились бежать, и третья стрела с хрустом воткнулась в чью-то ягодицу, вызвав истошный вопль пострадавшего и бурю смеха у близнецов.
Усиливая панику, откуда-то сбоку раздался пронзительный боевой клич в сопровождении басистого рева, - в отличие от Кастора, Автолик не любил, да и не умел осмысленно кричать в преддверии свалки - и стоявшие в том конце улицы фиванцы шарахнулись прочь, не разбирая дороги...
Река-толпа отхлынула от ворот, поспешно всасываясь в дальний конец улицы.
Только тогда Амфитрион обернулся.
На крыше его дома стоял долговязый лучник и махал рукой Амфитриону с детьми.
За спиной Ифита всходило солнце.
- ...Что ж ты с другого конца не зашел-то?! - упрекал потом Кастор Диоскур довольно ухмыляющегося Автолика. - Я ж тебе говорил, а ты уперся, как осел...
- Говорил, говорил, - соглашался Автолик, сгребая в охапку лаконца в полном вооружении и приподнимая его над землей. - Только куда б они тогда бежали, дурья твоя башка, если б мы с обеих сторон зашли, а Ифит на крыше с двумя колчанами обосновался? Куда, я тебя спрашиваю?!
- Вот и я говорю, что некуда им тогда было бы бежать! - мотал головой кровожадный Кастор. - Вечно ты меня не слушаешься...
А сумрачный Ифит Ойхаллийский все разглядывал сломанную стрелу и молчал.
5
К полудню дом Амфитриона был оцеплен солдатами - для безопасности и во избежание повторения, как объясняли молодые десятники, ссылаясь на приказ басилея и шепотом рассказывая друг другу невероятные байки об Амфитрионовом прошлом.
Солдаты слонялись по улице, изнывая от жары в своих широких кожаных панцирях, забредали во двор и приставали к рабыням; в целом они вели себя пристойно, но назойливо - и Амфитрион, никогда не отличавшийся терпимостью, был рад, когда в происходящее вмешался Гундосый, который так никуда и не ушел. Телем - разом помолодевший, сияющий, всюду успевающий тут же принял на себя командование, невзирая на робкий протест десятников, и, помянув старые добрые времена, взялся за дело. Солдаты сбились в кучу неподалеку от ворот, некоторое время из самой гущи неразборчиво доносился голос Гундосого, после чего солдаты вприпрыжку разбежались по прежним местам, но с этого момента их стало не видно и не слышно, словно Телем выдал каждому по шлему-невидимке Владыки Аида.