Раздался легкий и сухой звон, как если бы удар пришелся по медному котелку.
Ификл - взъерошенный, нахохлившийся, птенец птенцом - кинулся было на защиту брата, но в последний момент остановился, видя, что сам Алкид ничуть не обижен случившимся, стоит себе и растерянно улыбается, а кучерявый Дионис-Бассарей в притворном страхе закрывается тирсом и отскакивает назад от близнецов.
- Ты чего?! - только и успел выкрикнуть Ификл, прежде чем дружный гогот сатиров заставил его умолкнуть.
Какое-то странное раздвоение овладело мальчишкой, мешая предпринять хоть что-нибудь, а не стоять на месте, как столб, и тупо сопеть, глядя на хохочущего бога; где-то в глубине души образовалась щемящая пустота, и обозленный Ификл не сразу понял, что он попросту не ощущает привычной поддержки Алкида, его чуткого присутствия, как бывало всегда, кроме... кроме приступов безумия!
Но и признаков надвигающегося припадка тоже не было - уж тут-то Ификл не мог ошибиться!
Ификл повернул голову влево и обнаружил, что Алкид, дурашливо хихикая, пытается шагнуть вперед, но при этом каждый раз сгибает в колене не ту ногу, которую предполагал вначале - в результате чего ему приходится хвататься за шею Силена и некоторое время качаться, сохраняя равновесие.
- А вот и да! - вдруг сообщил Алкид, неестественно раскрасневшись и поминутно облизывая языком слегка припухшие губы. - И наплевать! Потому что!.. и по шее - это всегда пожалуйста! Как герой, равный богам... и по рогам!
Ификлу стало невыносимо стыдно.
Он зажмурился и пропустил самое интересное: аплодисменты сатиров (впрочем, это он слышал), пляску бассарид вокруг шутливо раскланивавшегося Диониса, внезапное сгущение воздуха на краю поляны близ можжевельника, растопырившего во все стороны свои колючие пальцы - и, наконец, явление из марева открывающегося Дромоса...
- Пустец! - икнув, заорал донельзя обрадованный Алкид и шлепнулся задом на колени крякнувшего Силена. - Гермышка! А мы тут без тебя, как своих ушей!..
Гермию достаточно было быстро оглядеться и принюхаться, чтобы оценить происходящее - и оценка эта, надо полагать, была не самой высокой.
Даже крылышки на сандалиях Лукавого негодующе затрепетали, приподняв своего хозяина на локоть над землей.
- Придурок! - Гермий был просто вне себя, и Дионисова свита поспешно сбилась в кучу, стараясь не оказаться между двумя ссорящимися божествами, двумя сыновьями Зевса-Олимпийца; старшим, Гермием, вышедшим из чрева Майи-Плеяды, и младшим, Дионисом, которого выносила Семела, глупая дочь мудрого Кадма-Фивостроителя.
- Забавник, лозу тебе в глотку! Весельчак! Пьянчуга! Эреб в башке свищет, да?! Залил глаза по самые пятки!..
- А ты кто такой?! - огрызнулся Дионис, явно смущенный, но не имеющий возможности отступать на глазах у свиты. - Тоже мне - учитель! Воров своих учи, а я и сам разберусь, без советчиков!
- Без советчиков?! Кто тебя, недоросля сопливого, нисейским нимфам на воспитание передавал?! Кто за тобой приглядывал?! Пригрел змею, называется!.. Вот сейчас слетаю к папе, скажу, что ты ему героев спаиваешь!
- Героев! - внимательно слушавший перепалку Алкид счастливо икнул во второй раз и назидательно ткнул пальцем в небо, едва не выколов Силену глаз. - Спаивает... а-хой, вижу горы, Киферонские вершины, а-хой, режьте глотку, пусть струею кровь прольется!..
Никто не удивился, что пьяный Алкид вдруг запел сиплым голосом, закатив глаза и ритмично кивая в такт; только старый Силен обеспокоенно взглянул на молчащего Пана, да еще очнувшийся Ификл присел рядом с братом на корточки и попытался привести Алкида в чувство, хлопая его по щекам.
- Лети, лети, доносчик! - Дионис, похоже, начал заводиться всерьез. Маши крылышками! Был Пустышкой, Пустышкой и остался! Ну, давай, давай, доноси! - или перышки подмокли?! Так я могу еще сбрызнуть!
- Ах ты... - Гермий в этот миг был действительно страшен, и зашипевшие змеи его кадуцея уже готовы были сцепиться с ожившим плющом Дионисова тирса, но неожиданное вмешательство рогатого Пана, о котором все забыли, разом изменило ситуацию.
- А-хой, - мычал в это время Алкид, мотая головой, - режьте глотку, а-хой, рвите жилы, хлынет влага мне на тело, кожу пурпуром пятная!
Пан слегка согнул мохнатые ноги, сгорбился, нахмурил космы бровей, потом негромко хлопнул в ладоши, присвистнул, топнул копытом...
Темное, болезненное оцепенение снизошло на залитую солнцем поляну; смолк визг бассарид, втянули затылки в литые плечи гуляки-сатиры, Ифит-лучник еле слышно застонал, испуганно озираясь, даже боги на шаг отступили друг от друга и вздрогнули, словно борясь с подступившей к горлу тошнотой... казалось - качнись сейчас ветка, хрустни гнилой сук под неосторожной ногой, свистни глупая птица в кроне ясеня - и все, кто были только что участниками Киферонской Вакханалии, или как там это действо называлось, кинутся слепо бежать, не разбирая дороги, оставляя на колючках клочья ткани, шерсти и плоти - боги, сатиры, люди... все, кто есть.
Одно слово - паника.
Но ветка не качнулась, птица промолчала, гнилой сук остался невредим, и мало-помалу мир вернулся в свое прежнее состояние.
- Вот так-то лучше, - ухмыльнулся Пан, когтистым пальцем почесывая основание левого рога. - Ругаться ругайтесь, а драться в моих лесах не позволю.
- А-хой, - не унимался Алкид, и ниточка липкой слюны ползла из уголка рта ему на подбородок, - режьте глотку, а-хой, рвите жилы; как жил, так и умер, жил псом, умер - жертвой...
Опомнившийся Гермий, словно только сейчас увидев мальчишку, кинулся к нему, встряхнул, оттянул веки, глянул в закатившиеся глаза; "Протрезвеет, чего там..." - заикнулся было Дионис, но Лукавый лишь отмахнулся и вопросительно посмотрел на Ификла, державшего брата за безвольно повисшую руку.
- Нет, - ответил Ификл на немой вопрос. - Это не приступ. Просто очень похоже. Голова у него кружится, это я чувствую, и перед глазами мелькает... лица всякие, я толком не могу разобрать... и еще шкурами пахнет. Очень плохо пахнет... нет, это не те, которые скользкие - от тех плесенью тянет, а не шкурами!..