- Ну, Бассарей! - злобно прошипел то ли Гермий, то ли змеи с его жезла; и Лукавого не стало.
Только стеклянные нити поплыли в горячем воздухе; да еще переглянулись восхищенно сатиры с бассаридами - никто не умел носиться по Дромосам стремительней Гермия-Психопомпа.
- Жаловаться полетел, - с некоторой бравадой, на самом деле скрывавшей испуг, буркнул Дионис. - Слышь, Пан, если этот летун и впрямь папу притащит - ты хоть подтверди, что я не со зла! Шутил, дескать!.. и дошутился.
Что собирался ответить насупившийся Пан, так и осталось загадкой потому что почти сразу же Дромос вновь открылся, пропуская Гермия обратно на поляну; а следом за Лукавым...
- Конец свет-та! - забыв о приличиях, ахнул прижатый к древнему буку сатириск Фороней. - Х-хирон... покинул Пелион! Все, допился Форонейчик!
- А-хой, вижу горы, жил псом, умер - ...
Кентавру хватило одного взгляда, брошенного в сторону поющего Алкида.
- Твоя работа, Бромий? - негромко спросил Хирон у побагровевшего Диониса.
- Ну, - только и ответил веселый бог, ужасно не любивший, когда его называли Бромием - Шумным.
Или попросту Горлохватом.
- Не "ну", а твоя, - подытожил кентавр, направляясь к близнецам; и случилось чудо: Дионис промолчал.
Ификл с нескрываемой надеждой смотрел на приближающегося Хирона, и кентавр ласково пригладил волосы мальчишки, чуткими пальцами раздвигая жесткие завитки, прежде чем согнуть передние ноги и, поджав бабки под себя, опуститься рядом с Алкидом - так, как опускаются в шутовском поклоне ученые пентесилейские лошадки.
Только вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову засмеяться при виде коленопреклоненного кентавра.
- Воды! - приказал Хирон. - Побольше и похолодней! Кто знает, где ближайший ручей?!
Один из сатиров вихрем сорвался с места, подхватив полупустой бурдюк, и умчался прямо сквозь кустарник, проламывая сплетение ветвей не хуже раненого вепря.
- Он пьян, - Хирон говорил тихо, не снимая ладони со лба Алкида (тот перестал петь и теперь бубнил что-то невнятное), обращаясь только к Гермию, вставшему рядом, и взволнованному Ификлу. - Он сильно пьян... это почти безумие! Ах, я, дурак, - ему же нельзя пить! Старый гнедой дурак... ведь должен же был предупредить Диониса! Ификл, пожалуйста, ради меня сосредоточься! Что он сейчас видит? Что?! Это очень важно...
- Я попробую, - Ификл закрыл глаза, потом отчего-то скривился, смешно морща нос, как если бы ожидал удара, а тот, кто собирался его нанести, все медлил; и Гермий вдруг понял, каких нечеловеческих усилий стоит мальчишке вот так, добровольно, пытаться заглянуть за грань безумия, вместо того чтобы закричать и броситься прочь от чудовищ помраченного рассудка.
- А-хой, вижу горы, Киферонские вершины... ох, все кругом идет! А-хой, рвите глотку...
Пел Ификл - белея лицом, катая на скулах упрямые мужские желваки, пел тем же сиплым надтреснутым голосом, которым еще недавно пел пьяный Алкид, пел, сжимая кулаки все плотнее, словно желая превратить их в костяные копыта; мышцы его плотно сбитого тела корежила судорога, делая из подростка маленького Атланта, впервые взвалившего на плечи небо - только это небо тринадцатилетний Ификл Амфитриад взваливал на себя далеко не впервые, небо с богами безумия, одно на двоих, небо, за щитом которого (возможно!) прятался нездешний и непонятный Единый, скалясь целым мирозданием.
Последняя мысль принадлежала Гермию.
Алкид внезапно обмяк, схватившись за живот, его стошнило прямо на траву, под ноги брату, и Лукавый вдруг понял, глядя, как Алкида рвет черной желчью, что сейчас братья похожи, как никогда - немыслимо, невероятно похожи... один - окаменев в почти божественном усилии, другой корчась в почти чудовищной муке; Ификл и Алкид, Олимп и Тартар, две жертвы одного алтаря, две раны одного тела, несчастные мальчишки, зачатые на перекрестке слишком многих помыслов, надежд и великих целей.
"Жизнь и смерть, - еще успел подумать Гермий, - что это значит для нас, если мы зовем себя богами и утверждаем, что властны над первой и неуязвимы для последней; и что это значит для них?! Может быть, смертных правильней называть Живущими; может быть, мы лжем друг другу: одни - своим бессмертием, другие - своей смертью?!"
- А-хой, вижу горы, - Ификл вдруг осекся. - Вижу!.. горы вижу! Это где-то недалеко, это, наверное, Киферон... люди, люди вокруг!.. и воняет шкурами. Только мне видно плохо, и песня эта дурацкая!.. а-хой, рвите жилы, пусть кровь бьет струею... нет, не буду петь! Хирон, Гермий, это не мы с Алкидом поем, это тот, который смотрит, а вокруг люди в шкурах... да, в шкурах, и еще один в накидке, старой, залатанной, а в руке у него нож... а-хой, вижу горы...
- Гермий, это жертвоприношение! - выдохнул Хирон, и на шее кентавра вздулись лиловые вены, словно там, внутри, умирал неродившийся крик. Где-то неподалеку приносят человеческую жертву! Не Алкиду, нет! - но Дионис опьянил его рассудок, а душой он с рожденья в заложниках у Тартара!.. Алкид - жертва! И ощущает себя жертвой - тем человеком, которого сейчас убьют! Знать бы, кто он, этот человек...
- Разбойник, - коротко бросил Гермий.
- Почему разбойник?
- Это разбойничья песня, Хирон... они поют ее в бою или перед казнью. Не забывай - я все-таки бог воров.
- Гермий, обряд надо остановить! Я не знаю, что будет с Алкидом, когда жертву убьют... ах, были б мы на Пелионе!
- Мы не на Пелионе, - Лукавый обеими руками вцепился в свой кадуцей, - а разбойник - не вор... не совсем вор... но я попробую! Я уже ищу, Хирон, только слышно плохо, почти ничего... Ификл, родной, там дороги рядом нет?! Хоть какой-нибудь!
- А-хой, рвите глотку, пусть кровь... Есть! Есть дорога, Пустышка! Через луг, правее... там герма! Вижу герму! Ой!.. этот, в хламиде, ногами пинается... больно!.. а от дороги бежит кто-то... все, не могу больше!
- Радуйся, Хирон! - во все горло завопил Гермий, взлетая в воздух. Радуйся! Нашел! Это на южных склонах! Только герма очень далеко, лучше лесом - там опушка под боком... Пан, сынок, чудо мое лесное, скачи сюда, я тебе объясню! Это нам надо...
- Не надо, - перебил Лукавого неслышно подошедший Пан, взволнованно подергивая хвостом. - Я и так чую... кажется, это они мне жертву приносят. Во, точно - взывать начали! Мор у них там овечий, что ли? Овчары вонючие! Потом еще удивляются, что я не слышу!.. нет чтоб ягод каких принести, или ягненка...