Сельчане ограничились громкими криками - гнаться за освободившимся овцекрадом, спасавшим свою жизнь, не рискнул никто; тем более, что скрутили они разбойника спящим после грандиозной попойки.
Лицо старосты, и без того не отличавшееся красотой, стало похоже на козью морду Химеры.
Алкатой еще успел заметить, что староста подает какие-то знаки, рванул меч из ножен - но потные тела в вонючих шкурах навалились на терета, кто-то вскрикнул, получив локтем под ребра, еще один захлюпал разбитым носом, меч взлетел над толпой... и удар тяжелой дубины по лысой голове опрокинул Алкатоя во мрак беспамятства.
Увидев лежащего Алкатоя, охрана не особо сопротивлялась, и даже с некоторым облегчением потеряла сознание. После чего пленных мужчин надежно связали и уложили в сторонке под присмотром местных парней, двое из которых гордо сжимали отобранные у солдат копья.
Автомедузу же, предварительно стреножив и сунув в рот кляп, торжественно возложили на жертвенник; толпа вернулась в исходное состояние, и теперь цветущий староста снова взывал к доброму богу Пану, дабы тот защитил их стада и остановил мор.
- Тебе, о Пан, сын Гермеса, Великий и Милостивый, приносим мы жертву сию, - возвысил голос староста, поднимая над головой забытый удирающим разбойником нож, - и молим о...
Нет, сегодня ему положительно не везло.
Странная птица коротко просвистела в воздухе - и староста, второй раз за сегодня роняя злополучный нож, вскрикнул и схватился за окровавленную правую руку, насквозь пробитую длинной стрелой с узким бронзовым клювом.
Толпа развернулась всем многотелым существом, готовая рвать, топтать, уничтожать - и застыла на месте, округлив глаза и разинув рты; некоторые даже начали падать на колени.
Последние были самыми сообразительными, ибо что еще положено делать при Явлении?
Явлении богов.
...Первым к бедным сельчанам несся, не касаясь земли, разгневанный Гермес - билась на ветру накидка с каймой по краю, радужные полукружья трепетали на задниках знаменитых сандалий, а жезл-кадуцей был устремлен в сторону старосты и простертой на алтаре девчонки.
Сразу за Килленцем, оглушительно грохоча копытами, мчался огромный гнедой кентавр, неся на могучих руках какого-то юного - но, вероятно, очень важного бога, а другой юный бог (или тот же?.. с ума сойти!) восседал на спине кентавра, размахивая увесистой сучковатой дубиной.
Цепляясь за хвост кентавра, спешил на заплетающихся ногах курчавый Дионис с тирсом в руке; от Диониса не отставал Великий и Милостивый Пан (правда, в данный момент и впрямь Великий, но уж никак не милостивый), топоча копытами не хуже кентавра.
А следом за ними валила целая орава сатиров и вакханок, над которыми возвышалась гигантская фигура солнцеликого Аполлона, уже накладывавшего на тетиву очередную стрелу.
Боги все прибывали и прибывали, объявляясь посреди луга прямо из трясущегося от страха воздуха; и селяне поняли, что больше не в силах благоговеть и ужасаться.
Оказалось, в силах - когда один из юных богов вихрем слетел со спины конечеловека и принялся колотить своей дубиной кого ни попадя и по чему ни попадя!
Гнев божества был столь велик, а ноги селян столь сообразительны, что очень скоро у жертвенника из первоначальных участников событий остались лишь раненый староста, явно неспособный двигаться (от страха, не от раны!), Алкатой с воинами (пребывавшие по-прежнему без сознания) и Автомедуза на камне, во все глаза глядевшая на это невиданное нашествие.
Юный бог швырнул в стонущего старосту свою дубину, подошел к жертвеннику, поднял нож, оглядел его с кислой миной, взмахнул рукой (Автомедуза в ужасе зажмурилась) и быстро перерезал веревки, стягивавшие ноги жертвы.
- Ладно, вставай, чего разлегся? - буркнул юный бог, как и все до него, принявший Автомедузу за мальчишку. - И кляп выплюнь, хватит мусолить-то...
- Спасибо, - невпопад ответила девушка, сперва все-таки открыв глаза и освободив рот от кляпа. - Ты бог?
- Не-а, - равнодушно мотнул головой спаситель. - Вон бог, - и указал через плечо на Гермия, зависшего неподалеку в воздухе. - И вон бог. Ну, который с рогами...
Это относилось к Пану.
- А я - этот... герой я. Вот.
- Да уж, мы герои! - непослушным языком проговорил позади него другой юнец, несомый кентавром, и Автомедуза с ужасом поняла, что говоривший в доску пьян.
- А как тебя зовут, герой?
- Ификл, - буркнул Ификл, на этот раз забывший, кем ему в подобных случаях следует называться.
- А меня - Алк... ик!.. Алкид! - возвестил второй, также начисто забывший об уговоре. - Я его брат! Или нет, это он - мой брат! Вот, теперь правильно...
Автомедуза не удостоила Алкида своим вниманием, намереваясь засыпать Ификла вопросами, но тут вмешался Гермий.
- Шла бы ты, девочка, отсюда, - без лишних церемоний посоветовал он, безошибочно угадав пол неудавшейся жертвы. - Вон твои спутники валяются лучше погляди, что с ними! Давай, давай!
Только тут вспомнив об отце, Автомедуза ойкнула, зажала рот ладошкой и припустила ко все еще не пришедшим в себя Алкатою и двум солдатам.
- Так это девчонка? - удивился Ификл.
- Придется тебя к бассаридам в обучение отдавать, - вздохнул Лукавый. - Уж они научат, чем мальчик от девочки отличается...
Ифит-лучник тем временем соскочил с плеч несших его сатиров (боясь опоздать, он стрелял прямо с этого движущегося постамента), проворчал: "Весь зад рогами искололи!" и с удивлением заметил, что уже вполне освоился в этой шумной околобожественной компании.
Мрачный Пан подошел к старосте, отломал наконечник стрелы и одним рывком выдернул застрявшее в руке древко.
Староста раскрыл рот, но закричать побоялся.
- До смерти заживет, - неприветливо сообщил Пан, мельком осмотрев рану.
Потом лесовик отошел к Гермию, и Лукавый принялся что-то ему втолковывать, а Пан слушал, изредка согласно кивая тяжелой рогатой головой.
Закончив разговор, Гермий вежливо, но настойчиво потащил всех прочь. Действительно, задерживаться дольше не имело смысла, и заново открывшийся Дромос радушно принял толпу, пропуская ее обратно на Киферон.