— Благодарю вас, генерал, — сказал он. — Я сделаю для вас все, что могу.
На следующий день, 11 мая, Власов узнал, что 1-я дивизия стоит лагерем в нескольких километрах от города. По распоряжению американцев, она сдала оружие, но в войсках сохранялся образцовый военный порядок. Донахью объяснил, что его войска завтра должны покинуть этот район и пройти назад, за демаркационную линию, о которой договорились Эйзенхауэр и Жуков. Никаких инструкций по поводу сдавшихся русских он не получил. Донахью предложил Власову самостоятельно пробраться к англичанам и попробовать вступить с ними в переговоры (ему и в голову не пришло, что это означало прыгнуть из огня да в полымя). Власов испытывал сильное искушение согласиться. В Шлюссельбурге уже начали появляться советские офицеры и чешские партизанские вожди, и он понимал, что промедление смерти подобно. Приехав в штаб к Буняченко, он разъяснил положение и предложил дивизии разделиться на небольшие группы и отойти назад вместе с американцами (как дивизию, американцы их бы в свою зону не пустили). Когда Власов вернулся в замок, Донахью сообщил ему, что из генерального штаба пришел запрос о местонахождении Власова.
— Так вы здесь или нет? — многозначительно спросил американец.
Вполне оценив его намек, Власов равнодушно ответил:
— Я здесь.
В тот вечер, в семь часов, жители города услышали, как советские танки продвигаются через мелколесье. Буняченко, не мешкая, приказал уйти из деревни Гвоздяны, где расположилась дивизия, в окрестные леса. Советская танковая бригада остановилась всего в трех километрах от американской линии фронта, дорога была каждая минута. Сев в свой штабной автомобиль, Буняченко с дикой скоростью понесся по дорогам с американскими противотанковыми заграждениями. В Шлюссельбурге он попросил разрешения увести свою дивизию вместе с уходящими американцами. Но капитан Донахью, как и всякий союзный командир, не знал, что делать в такой ситуации, и был вынужден обратиться к начальству. Буняченко предложили придти за решением наутро в 10 часов. Тот вернулся в штаб в ужасной тревоге. Если американцы на час-другой затянут переговоры или Красная армия раньше времени начнет продвигаться вперед, тысячи власовцев, зажатые в трехкилометровом пространстве, погибнут. Счет шел на минуты.
Все решил удивительный случай. В тот вечер полковник Артемьев, командир 2-го полка, отправился к Буняченко выяснить его планы. В лесу он наткнулся на красноармейского офицера. Тот сразу увидел знаки различия РОА, но Артемьев сделал вид, что его как раз послали разыскать местного красноармейского командира и вступить в переговоры о сдаче 1-й дивизии РОА. Советский офицер, обрадовавшись, что первым принесет начальству хорошие вести, повел Артемьева к полковнику Мищенко. Тот встретил гостя с распростертыми объятиями и тут же заявил, что, конечно, дивизия должна сдаться ему. На каких условиях? Ну, о чем разговор, стоит власовцам сложить оружие — и советский командир примет их, как отец — блудного сына. Артемьев объяснил, что должен проконсультироваться с Буняченко, и Мищенко отпустил нежданного гостя с самыми добрыми напутствиями.
Явившись в штаб дивизии, Артемьев рассказал встревоженному Буняченко о любезном приглашении советского полковника. Поскольку встреча генерала с американцем была назначена только на 10 часов утра, важно было предупредить какое бы то ни было продвижение Мищенко до этого времени. Буняченко приказал Артемьеву вернуться в Гвоздяны и сообщить советскому офицеру, что сдача в плен произойдет в 11 утра. Артемьев так и сделал и даже — для пущей убедительности — потребовал у Мищенко письменной гарантии безопасности для дивизии. Мищенко подписал гарантию на клочке бумаги и пригласил Артемьева отобедать. За столом, разгоряченный изрядной порцией спиртного, советский полковник пустился в разглагольствования насчет замечательной жизни в СССР. Хитро поглядывая на Артемьева, он предложил, чтобы тот, не дожидаясь Буняченко, привел свой полк ночью, заверяя, что Артемьев не только не будет наказан, но ему даже сохранят его армейское звание. Кое-как отговорившись, Артемьев на рассвете пустился в путь, заручившись обещанием Мищенко не предпринимать никаких действий до 11 часов.
К счастью, Донахью ночью получил от высшего командования радиотелеграмму с разрешением для 1-й дивизии РОА перейти в американскую зону оккупации. Однако, по мнению Донахью, несмотря на разрешение, разумнее было бы переходить небольшими группами. Прибыв в 10 часов на совещание, Буняченко обнаружил там Власова, который все это ему передал. Буняченко помчался назад в Гвоздяны — отдать последний приказ. Он объявил, что солдаты освобождаются от воинской присяги и всем следует срочно отходить в южном направлении. В дивизии началась паника. Солдаты принялись поспешно уничтожать документы, знаки различия и другие свидетельства их службы в РОА, толпились вокруг бывших офицеров, спрашивая, куда идти. Те отвечали, что на юг, но тут же возникали сомнения, не выдадут ли их американцы Советам. Многие, до предела вымотанные испытаниями последних месяцев, решили сразу сдаться советским войскам. Ведь из лагеря, в конце концов, может и удастся выйти… Этот путь избрали около 10 тысяч человек. В течение многих недель после этого отряды Красной армии и чешские партизаны вылавливали в лесах беглецов, и вряд ли кому-то удалось уйти от пули или этапа за Арктический круг. Остальные перешли в американскую зону, но большинство было вскоре выдано советским властям. Так закончила свои дни единственная уцелевшая дивизия РОА.