Военное министерство не без колебаний одобрило это предложение. Военный министр сэр Джеймс Григг высказался по этому поводу весьма пессимистически: «В целом я согласен, — писал он, — хотя у меня есть искушение предложить МИДу с самого начала выбрать более жесткий курс. Впрочем, они все равно на это не согласятся!» *126.
И он был совершенно прав. МИД несомненно отказался бы от жесткой линии. Правда, мидовские чиновники отважились на предложение «прозрачно намекнуть» генералу Васильеву, что советские требования встретят куда более теплый прием, если советская сторона проявит взаимность; и 27 сентября бригадир Файербрейс из группы связи с русскими сделал этот «прозрачный намек». В соответствии с инструкциями, он объяснил Васильеву, что несговорчивость советских властей может отрицательно сказаться не столько на практических мерах по репатриации русских, сколько на юридических процедурах по определению статуса русских пленных в Англии. Вышинский в Москве и Гусев в Лондоне возражали против того, что англичане считают оказавшихся в их руках русских военнопленными, находя это оскорбительным для подданных союзного государства, и требовали, чтобы с ними обращались как «со свободными гражданами союзной державы». Англичане в принципе не возражали, однако объясняли, что для этого необходимо принять специальный «Закон о союзных вооруженных силах», составленный с учетом нужд правительств в изгнании, таких как французское и польское, пожелавших содержать военные части на территории Англии. Сейчас МИД склонялся к тому, чтобы задержать принятие такого закона до ответа советских властей. Файербрейсу пришлось попотеть, растолковывая ситуацию советскому собеседнику: Васильев никак не мог взять в толк, что в Англии даже правительство должно соблюдать законы, и упорно полагал, что всему виной — британское коварство. Но независимо от того, понимал ли Васильев хитросплетения английской юриспруденции или нет, английские власти решили отложить принятие «Закона» до тех пор, пока советские власти не проявят большей готовности к сотрудничеству. Генерал Берроуз в Москве был извещен об этом шаге *127.
К сожалению, действенность угрозы МИДа снижалась тем, что советские власти резко возражали против «Закона». Не понимая его назначения, они месяцами оттягивали его принятие и согласились на него только в 1945 году. В конце сентября полковник Филлимор из военного министерства так подытожил состояние дел:
Положение таково, что мы обязались идти навстречу требованиям Советов и многое сделали в этом направлении; но для того, чтобы с этим покончить и решить важнейшие вопросы о содержании и статусе военнопленных, мы должны что-нибудь вытянуть у советских властей… Между тем Советы торопят и нас, и американцев. Я обращаю ваше внимание на их приемы: все их обращения к нам начинаются с обвинений… *128.
Самые сильные из этих обвинений содержались в письме Гусева Идену от 27 сентября, где в весьма резком тоне вновь поднимались вопросы, обсуждавшиеся в его разговоре с министром иностранных дел 11 сентября *129.
Напомним читателю, что Гусев до сих пор не получил письменного уведомления о решении кабинета пойти навстречу советским пожеланиям в вопросе репатриации и даже, возможно, не слишком верил в готовность англичан к сотрудничеству. К тому же он, по всей вероятности, считал своим долгом выдвигать обвинения, которыми впоследствии можно было бы объяснить любые помехи в деле репатриации и протесты русских, не желающих возвращаться на родину. Эти жалобы сводились к огульным обвинениям англичан в злоупотреблении лояльностью русских. Тем самым на англичан как бы возлагалась прямая или косвенная ответственность за сопротивление русских военнопленных репатриации. Отсюда можно было заключить, что подавлять это сопротивление — тоже дело англичан.