Я играл в эту игру по всем правилам и исключение сделал только для одного человека, поразившего меня своей смелостью. Он прекрасно говорил по-русски, но я тем не менее сказал, что он поляк. Он бросил нам прямо в лицо: «Вернуться в эту страну? Но там убили моего отца, изнасиловали мою сестру. Лучше смерть, чем возвращение». Вытянувшись передо мной по стойке смирно, он сказал мне: «Лучше застрелите меня на месте, но не отсылайте назад». И я взял грех на душу, сказал, что он поляк. Да простит меня Господь! Генерал Ратов был в бешенстве, но я знал, что стоит пленному попасть в спорный список — и он будет спасен.
Это произошло после того, как английское правительство организовало проверку потенциальных репатриантов. До этого не существовало никаких ограничений, которые могли бы помешать Васильеву или Ратову включить несоветских граждан в списки пленных, обреченных на возвращение в СССР. В письме МИДа от 31 марта 1945 года бригадир Файербрейс писал:
До сих пор советская военная миссия пользовалась фактически неограниченными правами при определении гражданства русских военнопленных, находящихся в лагерях; и они объявляли советскими гражданами всех без разбору. Я видел копию анкет, заполняемых пленными. Там не было графы с вопросом о гражданстве, был только пункт «национальность».
Таким образом, таинственное обозначение «русский» могло с равным успехом относиться и к советскому гражданину, и к русскому эмигранту, не имеющему гражданства, обладателю нансеновского паспорта, установленного Лигой наций для лиц, не имеющих гражданства.
Весна и лето 1945 года были нелегким временем для Патрика Дина, Джеффри Вильсона и прочих сотрудников МИДа, сторонников принятой линии в вопросе репатриации. 28 марта Дин, касаясь в служебной записке случаев самоубийства среди репатриантов, писал:
Бригадир Файербрейс и полковник Тэмплин делают все, чтобы избежать огласки. Они просили, чтобы МИД обратился к отделу новостей с предложением любой ценой скрывать информацию либо о самих инцидентах, либо о слушаниях по этому делу на предварительном следствии. Может быть, Северный отдел проследит за этим и сделает все возможное… Эти самоубийства (нам известно по крайней мере о четырех-пяти) могут привести к политическим неприятностям. Сэр О. Сарджент, очевидно, пожелает, чтобы его держали в курсе событий.
Сослуживец Дина, Джеффри Вильсон, обсудил эти проблемы с сэром Дж. Камероном из отдела новостей. Последний, признав невозможность проведения следствия in camera или отстранения прессы от этого дела, высказал остроумное предложение:
Нужно представить дело в суде коронера таким образом, чтобы было ясно, что эти люди [самоубийцы] боялись возмездия за сотрудничество с немцами. Возможно, так оно и есть… и, повернув дело в эту сторону, нам удастся избежать осложнений.
Однако начальник Дина и Вильсона, сэр Орм Сарджент, счел это решение слишком хитроумным и недостаточно надежным. «Мне бы хотелось провести это дело по пункту 18 В или по какому-нибудь другому закону военного времени», — писал он. Вильсону, впрочем, удалось немного успокоить начальство сообщением, что военные власти получили инструкции предложить коронерам рекомендовать прессе не сообщать ничего об этих случаях, «поскольку раньше такой подход неизменно срабатывал». В заключение Дин сетовал на то, что замолчать самый факт рассмотрения дела в британском суде крайне трудно *332.
Но в конечном итоге у МИДа, как выяснилось, не было оснований тревожиться: общественность мирилась с происходящим, хотя случаи самоубийства множились. Особенно популярным местом стала набережная в Ливерпуле. Она буквально притягивала к себе страдающих «острой депрессией», как формулировало судебное заключение в одном из случаев *333.
Чеслав Йесман еще находился на борту «Альманзоры», еще четыре дня пути отделяли его от трагедии в Одессе, а бригадир Файербрейс уже столкнулся с первыми случаями спорного гражданства, представленными на рассмотрение новосформированного совета, в который, кроме него, вошел также генерал Ратов. 14 апреля 1945 года бригадир писал Уорнеру:
В четверг мы с генералом Ратовым занимались вопросом о гражданстве лиц, внесенных в список. После восьми часов напряженной работы мы решили 50 дел. Не буду сейчас вдаваться в подробности (я представлю полный отчет о проделанной работе после её завершения). Генерала Ратова сопровождали четыре советских офицера, советский консул Кротов и стенографист, записывавший буквально каждое слово. Большинство опрошенных были прибалты и поляки из восточной части страны, а также один молдаванин. Остальные признали себя советскими гражданами, и с ними не было никаких сложностей, хотя многие энергично протестовали против отправки в СССР. Тем не менее все они были переданы советским властям, и их отошлют в лагеря под советским контролем, за исключением десяти человек, которые временно содержатся под арестом по требованию генерала Ратова. Из тех, что назвались польскими гражданами, подавляющее большинство настаивало на своих утверждениях, и их оставили в спорном списке. Но двоих, явно лгавших, перенесли в советский список. У меня лично не было никаких сомнений, что они советские граждане…