Помимо веры в честность англичан, на многих казаков произвело впечатление то спокойствие, с которым принял приказ генерал Доманов. События двух последних дней не встревожили атамана. Он верил, что приказ о разоружении вызван необходимостью навести порядок среди кавказцев, которые недавно снова учинили какие-то безобразия. Что до конференции, то у него были свои причины верить англичанам и считать, что те наконец собираются представить казакам постоянное убежище. И он, и генерал Краснов скорее всего связывали эту конференцию с последним письмом Краснова фельдмаршалу Александеру. О письме знали всего несколько человек, так как непосредственным поводом к нему послужил резкий ответ генерала Арбетнота на вопрос об изъятии лошадей, и казацкие командиры понимали, что, если казаки узнают о том, что генерал назвал их «пленными», это может всколыхнуть весь лагерь *416.
Сообщение о конференции чрезвычайно встревожило жену Краснова Лидию Федоровну, но Петр Николаевич был спокоен и уверен в себе. Обняв жену на прощанье, он уговаривал её не волноваться. Пообещав вернуться не позднее восьми часов, он, опираясь на палку, спустился к поджидавшей его машине. Он нисколько не сомневался, что стоит ему встретиться с Александером — и все сложности будут разрешены. Фельдмаршал — человек чести, и кто лучше объяснит ему положение казаков, чем старый атаман, солдат и писатель. Лидии Федоровне оставалось только ждать и молиться. Время шло, настал вечер. С каждым часом её волнение росло. Вот пробило семь, восемь… Конечно, Петр Николаевич большой умница, он гораздо лучше разбирается в политике, чем она, но он обещал быть дома к восьми, и за 45 лет их супружества не было случая, чтобы он не сдержал слова… *417.
Пока Доманов, Краснов и другие старшие офицеры штаба в Лиенце *418 садились в свои машины, направляясь на конференцию, прочие офицеры собрались, следуя инструкциям, на площади перед бараками в Пеггеце. Их было 1475 человек (около 50 остались дежурными при полках) *419, и они являли собой необычайно живописное зрелище. На встречу с фельдмаршалом они решили явиться в полном блеске; все надели праздничную форму, отглаженную и приведенную в порядок женами, построились в три колонны по названиям полков, красовавшимся на нашивках на плечах — «Дон», «Кубань», «Терек». Во главе каждой колонны выступал атаман. Все надели свои награды; у многих на груди красовались царские ордена. Одного очевидца особенно поразил знаменосец терских казаков, высокий человек благородного вида с широкой белой бородой, развевающейся на ветру. Гордо глядя прямо перед собой, он высоко вздымал трехцветное знамя Российской империи *420.
В тот ясный майский полдень на площади перед бараками в Пеггеце собрался поистине цвет казачества. Вокруг толпились семьи, многие женщины громко рыдали. По сигналу майора Дэвиса колонны вышли за ворота, где их поджидали шестьдесят трехтонок. Разбившись на группы, офицеры сели в грузовики. Все это происходило в полном молчании, которое вдруг нарушили крики маленькой девочки. Она вырвалась из рук матери и с плачем бросилась к грузовику, куда залезал её отец. Наверное, малышка решила, что он уезжает навсегда и она больше его не увидит *421.
Длинная колонна грузовиков двинулась по пыльной дороге на восток. По обеим сторонам тянулись палатки и вагончики, возле которых стояли казаки и их жены, следя за тем, как увозят их командиров. Вскоре казацкий лагерь остался позади, колонна остановилась на опушке леса, где уже стояло несколько машин с казачьими генералами, но Доманова среди них не было. Опушка была окружена английскими войсками, и по приказу в каждый грузовик село по несколько английских солдат с автоматами. Как только колонна, разделенная теперь на три группы, снова двинулась в путь, к ней пристроились выехавшие из леса бронемашины и вооруженные мотоциклисты. Некоторых казаков, сомневавшихся в реальности конференции, встревожил такой усиленный эскорт; другие же заметили, что, наверное, это просто мера предосторожности от нападения партизан. Среди сомневавшихся был кубанский казак Александр Шпаренго. В то утро он долго спорил со своими товарищами, так что его даже упрекнули в излишнем скептицизме. Правда, Шпаренго поддержал один офицер, филорофски заметивший: