Лорду Селборну эти рассказы казались убедительными, и его очень беспокоила «перспектива послать несколько тысяч человек на смерть либо от пули, либо в Сибири…» Это, по его словам, было бы не только негуманно, но еще и неразумно: те русские, что еще служат в немецкой армии, откажутся сдаваться в плен англичанам или переходить в Сопротивление. По мнению Селборна, кабинет на этой стадии не должен вступать в какие бы то ни было соглашения относительно судьбы пленных.
В заключение лорд Селборн писал, что, по словам Эммануэля д'Астье, министра внутренних дел Временного правительства Французской Республики, французы, вероятно, предоставят традиционное политическое убежище тем русским, которые пожелали присоединиться к свободной французской армии — в Иностранном легионе, на Мадагаскаре или в какой-либо другой французской колонии. Как бы то ни было, советские представители не интересуются пленными (требование Гусева дошло до Идена двумя днями позже) и могут подозрительно отнестись к любым предложениям англичан.
Вследствие этого я полагаю, — писал Селборн, — что дух человечности предписывает нам не связывать себя обещаниями в вопросе о том, как поступить с русскими пленными после войны. Если их численность не будет слишком велика, их можно без всяких трудностей разместить в какой-нибудь малонаселенной стране.
Копию этого письма лорд Селборн направил майору Десмонду Мортону, помощнику Уинстона Черчилля, для передачи премьер-министру. В сопроводительной записке он подчеркнул: «Я глубоко возмущен этим делом» *78. Передавая письмо по назначению, Мортон сообщил Черчиллю о недавнем ответе из Москвы с требованием вернуть всех пленных и добавил, что «решение, предлагаемое лордом Селборном, вероятно, запоздало». Премьер-министр сразу же ознакомился с посланием лорда и на другой день написал Идену:
Я думаю, мы несколько поспешно обошлись с этим делом в кабинете, и точка зрения, высказанная министром экономической войны, бесспорно, заслуживает рассмотрения. Даже если мы в чем-то и пошли на уступки [СССР], мы можем использовать все средства для задержки решения. Полагаю, эти люди были поставлены в непереносимые условия *79.
Черчиллю явно не хотелось обрекать несчастных на новые страдания. Не совсем понятно лишь, как могло ему показаться, будто англичане «в чем-то и пошли на уступки». До тех пор британское правительство лишь однажды сносилось с советскими властями по этому делу — в письме от 20 июля, в котором просто выражалось желание англичан «как можно скорее узнать, что думает советское правительство об устройстве своих подданных». Решение кабинета от 17 июля о принудительном возвращении пленных, если таково будет советское требование, еще не было доведено до сведения советских властей, так что английское правительство — по крайней мере, в теории — могло избрать любую линию поведения.
Идену пришлось рассматривать веские аргументы против предложенной им политики насильственной репатриации, выдвинутые лордом Селборном и поддержанные премьер-министром, совесть которого явно была неспокойна. Первой реакцией Идена было раздражение. На полях письма Селборна он написал: «Отделу: что вы на это скажете? Здесь не обсуждается вопрос о том, куда деть этих людей, если они не вернутся в Россию. У себя мы их иметь не хотим». Однако для победы над премьер-министром и кабинетом этого было мало. Главная трудность для Идена заключалась в том, что доводы министра экономической войны были справедливы, больше того, он еще весьма сдержанно писал о страшной судьбе русских пленных и о выборе, перед которым их ставили немцы. В неофициальном письме лорду Селборну Иден признавал его правоту:
Я понимаю, что многим из них пришлось перенести адские муки в немецком плену, но ведь нельзя отрицать и тот факт, что их присутствие в немецких войсках как минимум помогает задержать продвижение наших собственных сил *80.
Вряд ли это могло удовлетворить лорда Селборна, смысл предложения которого сводился к тому, что русских следует склонить к работе на союзников.
В своем письме лорд Селборн упоминает офицера, допрашивавшего пленных. Это майор Л.X. Мандерстам. Его семья была родом из Южной Африки, сам он родился в Риге и прекрасно говорил по-русски. Когда разразилась война, присущий Мандерстаму авантюризм забросил его в Африку, где он участвовал в самых рискованных и отчаянных операциях. Он был просто рожден для работы в ССО и, действительно, быстро стал одним из самых отважных оперативников. Вскоре после высадки в Нормандии его послали во Францию опрашивать пленных, захваченных английскими войсками. Затем, вернувшись в Англию, он продолжал заниматься допросами пленных в английских лагерях. У Мандерстама были свои причины переживать за русских военнопленных: многие из них сдались в плен, начитавшись листовок ССО, где добровольно сдавшимся вполне искренне обещалось предоставить убежище на Западе, если они того пожелают.