Несмотря на все эти колкости, расстались они вполне по-дружески и даже условились в следующий четверг пойти в театр «Савой».
Эту беседу можно посчитать образцом того, как следует вести переговоры с советскими представителями. НКВД успешно блокировал предложения англичан — но и Мандерстам ничего не уступил советской стороне. Никаких отрицательных последствий эта встреча не имела, Чичаев лез вон из кожи, чтобы доказать Мандерстаму свое дружеское расположение. Государственные мужи Ялты и Потсдама могли бы многое почерпнуть из изучения протоколов этой беседы и её последствий *114.
Но мидовским чиновникам сообщение Мандерстама о результатах встречи не понравилось. Джеффри Вильсон отметил в своей записке, что его вовсе не удивляет отказ советских властей от сотрудничества в предлагаемой операции: они справедливо обижены загадочным отказом ССО разрешить НКВД предварительно допросить добровольцев. Записка Вильсона завершалась ядовитым замечанием: «Сомневаюсь, что полковник Чичаев высокого мнения о майоре Мандерстаме». Его коллега Кристофер Уорнер добавил, что при следующей встрече не мешало бы выговорить Мандерстаму за глупость.
Министерство иностранных дел приказало ССО передать НКВД сорок русских, которых готовили для переброски в Германию. Разумеется, сотрудникам ССО пришлось подчиниться, но когда за этими людьми послали, они куда-то исчезли, и найти их не удалось (кто-то намекнул русским о предстоящей передаче их НКВД). Сотрудники ССО рассыпались в извинениях, но делать было нечего *115.
Вернемся, однако, к решению Кабинета военного времени от 4 сентября уступить требованию СССР о возвращении всех советских граждан. Напомним, что кабинет соглашался на это при одном условии: советское правительство должно гарантировать, что к пленным, репатриируемым таким образом, не будет применено никаких мер, могущих вызвать ответные репрессии со стороны немцев по отношению к английским военнопленным.
11 сентября советский посол Гусев явился к Идену *116. На этот раз он был в агрессивном настроении, и на удивленного министра обрушился град упреков. (До того, как стать дипломатом, Гусев служил в НКВД.) Главные обвинения сводились к тому, что английские охранники плохо обращаются с русскими пленными (существование которых советское правительство преспокойно игнорировало на протяжении нескольких недель) и что вследствие антисоветской пропаганды, распространяемой фашиствующими элементами, незначительная часть пленных отказывается возвращаться на родину. Гусев добавил, что к русским нельзя относиться как к военнопленным, поскольку подавляющее большинство их было принуждено к службе в немецких войсках под давлением, и, следовательно, они никогда не были частью вражеских вооруженных сил *117.
Министр иностранных дел знал, что жалобы на плохое обращение с пленными не соответствуют действительности. Он возмутился, и последовало то, что его коллега Орм Сарджент назвал «бурным объяснением». По словам самого Идена, он чуть было не бросил советскому послу открытый упрек в необоснованности его обвинений, но сдержался и ограничился лишь тем, что довольно холодно простился с Гусевым.
В решении кабинета, вынесенном за неделю до этого, имелась всего одна оговорка относительно условий репатриации русских. МИД немедленно подтвердил, что «понимает решение кабинета так, что военнопленные на Ближнем Востоке не будут переданы русским до получения гарантий от советских властей» *118. Через два дня МИД представил военному министерству проект письма советскому послу, где сообщалось о решении кабинета и подробно излагалось настоятельное требование соблюдать условие о том, что пленные не должны «подвергаться наказаниям, могущим вызвать риск немецких репрессий» *119. Военное министерство одобрило текст *120.
Но тут в дело вмешался Иден. Понимая, что был слишком прямолинеен в разговоре с Гусевым, министр счел неразумным выдвигать вообще какие бы то ни было условия. Орм Сарджент срочно позвонил сэру Фредерику Бовеншену, предлагая военному министерству одобрить предложение министра иностранных дел и не ставить советским властям никаких условий. Военное министерство не возражало. Так провалилась попытка хоть немного ограничить произвол советских властей в отношении репатриируемых.
Тут, однако, возникла новая проблема, которой Орм Сарджент коснулся в телефонном разговоре с Бовеншеном. Настаивая на снятии условия, рекомендованного кабинетом, он заметил: