— Например?
— Например, что я выдавливаю зубную пасту из тюбика с краю, а не посредине.
— Приятно слышать. А то я мучилась бессонницей, потому что…
Из-за коровьей спины показалась его голова.
— Эдди, — позвал он, переходя на «ты», — замолчи и иди сюда. Буду учить тебя доить.
Корова замычала, и Эдди растерялась.
— Ей ты больше по нраву.
— У нее мозг размером с орех. Поверь, ей все равно, кто будет доить.
Он кивнул на вымя. Эдди протянула руки, но не смогла выдоить ни капли.
— Смотри.
Джек встал коленями на сено, схватился за два соска и начал за них дергать. Струйки молока побежали в ведро. Эдди, запоминая ритм движений, обхватила руки Джека своими и почувствовала, что он напрягся. Она обернулась и увидела, как перекосилось его лицо, — то ли от боли, то ли от наслаждения от простого прикосновения другого человека. Он впился взглядом в ее лицо.
Корова больно ударила его влажным вонючим хвостом по лицу, и они отпрянули друг от друга.
— Кажется, я поняла.
Эдди попробовала еще раз, и из сосков брызнуло молоко. Она сосредоточила все свое внимание на корове, испытывая неловкость оттого, что увидела Джека таким уязвимым.
— Эдди, — негромко сказал он, — давай баш на баш.
Они были всего в нескольких сантиметрах друг от друга — достаточно близко, чтобы почувствовать исходивший от обоих страх.
— Баш на баш?
— Правда за правду. Ты мне честно отвечаешь на один вопрос, — предложил он, — а потом я честно отвечаю на твой.
Эдди медленно кивнула, соглашаясь.
— Кто первый?
— Хочешь, начинай ты.
— Ладно. Кем ты был раньше?
— Учителем. В частной школе для девочек. И еще тренером футбольной команды. — Он погладил выпирающий коровий хребет. — Я любил свою работу. Наслаждался каждым мгновением.
— Тогда как получилось…
— Теперь мой черед.
Джек убрал ведро из-под коровы. Ароматное молоко еще не остыло, и пар от него струился между ними теплой волной.
— Что произошло с Хло?
Эдди опустила глаза. Джек схватил ее за плечо.
— Эдди…
Он запнулся, проследив за ее взглядом. Она смотрела на его руки. Которые касались ее. По собственной воле.
Он тут же убрал руки.
— У этой официантки задница, как у…
— Томас! — Джордан Макфи одернул сына, но все же поднял глаза, чтобы посмотреть. Потом усмехнулся. — Ты прав.
Дарла обернулась, она как раз наливала кофе.
— Еще кофейку?
Джордан протянул свою чашку и едва сдержал улыбку, заметив, что сын не отрывает взгляда от ложбинки на груди официантки.
— Знаешь, — пробормотал Джордан, когда Дарла направилась к другим посетителям, — с тобой я чувствую себя стариком.
— Ой, папа, перестань! Тебе тоже было пятнадцать… И даже не пару столетий назад.
— Ты о чем-нибудь, кроме секса, думаешь?
— Конечно! — оскорбился Томас. — Я постоянно беспокоюсь о людях из стран третьего мира. И знаешь, что мне приходит в голову? Если все начнут заниматься сексом, жизнь станет значительно интереснее.
Джордан засмеялся. Он был отцом-одиночкой, и у них с сыном сложились особые взаимоотношения, отличные от большинства отношений между отцами и детьми. Вероятно, он сам был в этом виноват. Несколько лет назад, когда они жили в Бейнбридже, Джордан пустился во все тяжкие и стал водить домой женщин, имена которых не помнил уже на следующее утро.
Джордан поставил чашку на стол.
— Напомни-ка мне, как зовут само совершенство.
— Челси. Челси Абрамс.
Томас как-то сразу размяк, и на мгновение Джордан позавидовал собственному сыну. Когда он сам последний раз влюблялся по уши?
— У нее самые невероятные…
Джордан откашлялся.
— …глаза. Огромные. Карие. Как у Селены.
От одного этого имени Джордан напрягся. Селена Дамаскус работала частным детективом, когда он был адвокатом в Бейнбридже. У нее на самом деле были красивые глаза — настоящие омуты, в которых можно утонуть. Однажды Джордан чуть не утонул. Но за те полтора года, как он переехал в Сейлем-Фоллз, решительно порвав с прошлым, он ничего не слышал о Селене.
— Значит, ты утверждаешь, — сказал Джордан, возвращаясь к основной теме, — что Челси красавица.
— И к тому же умная. У нее только отличные оценки.
— Звучит многообещающе. А что она думает о тебе?
Томас скривился.
— Слишком смелое предположение. Скорее всего, она вообще обо мне не думает.
— Это дело поправимое.
Томас взглянул на свои тощие руки и впалую грудь.
— С моей-то «головокружительной» фигурой?